Яцек Дукай 
Старость аксолотля

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=70776226
«Старость аксолотля. Сборник / Яцек Дукай»: АСТ; Астрель-СПб; Москва, Санкт-Петербург; 2024
ISBN 978-5-17-121216-2 
Аннотация

Перед вами иные пространства, оживающие под пером Яцека Дукая. В одном из них нейтронная волна неизвестного происхождения убила на Земле все живое. Уцелели только те люди, которые успели оцифровать свой разум. Они живут в оставшихся сетях, в телах военных, промышленных и бытовых роботов и начинают строить новую цивилизацию. Но какой она будет теперь, когда человек освобожден от оков тела? В другом перед нами разворачивается головокружительная и предельно непривычная картина грядущего, в которой человечество благодаря людям, вступившим в симбиоз с инопланетным организмом, осваивает космические дали. И когда на другой планете исследователь погибает при загадочных обстоятельствах, эта, казалось бы, частная детективная история грозит кризисом всей нашей цивилизации. В третьем мы оказываемся в ретрофу-туристическом будущем, где команда обыкновенного космического тягача сталкивается в поясе астероидов с чем-то немыслимым, то ли иным разумом, то ли чудовищным порождением чужой эволюции. Все это и многое другое ждет вас в сборнике небольших романов и повестей «Старость аксолотля», который завораживает пейзажами невероятной, странной красоты и уникальностью по-настоящему сложных, но притягательных миров.

Яцек Дукай
Старость аксолотля
Сборник 

Jacek Dukaj 
Starość Aksolotla 

* * *

Copyright © Jacek Dukaj
© Кирилл Плешков, перевод, 2024
© Милана Ковалькова, перевод, 2024
© Василий Половцев, иллюстрация, 2024
© ООО «Издательство АСТ», 2024

Старость аксолотля
Hardware Dreams
(Перевод Кирилла Плешкова )

Это было философски столь упадочное и жалкое время, когда считали серьезным аргументом против существования души тот факт, что при анатомировании трупов души не нашли. С большим основанием можно было бы сказать, что если бы нашли душу, то это был бы аргумент в пользу материализма.
Николай Бердяев 

Апо

В день апокалипсиса, до того как обрушились небеса, они всей компанией договорились пойти на обед в торговый центр, и Гжесь остался жив – если остался – лишь потому, что у соседки сверху раздолбанная стиральная машина разбила стену ванной, залила выдранную проводку, и полетели пробки по всему стояку.
Гжесь, со времен техникума считавшийся в доме мастером на все руки, застрял там до четырех, а потом предпочел поехать на работу, чтобы, несмотря на выходной, доделать оставшееся со вчерашнего дня.
В отделе IT, то есть в подвале, было прохладнее всего. Презик любил спуститься сюда после особо напряженного дня и выпить кофе со льдом, прижавшись виском к холодному корпусу серверного шкафа.
Войдя, Гжесь опустил на глаза черные очки. Презик приподнял левое веко.
– Не думай, будто я тебя не вижу.
– Это я вас не вижу, шеф, – он споткнулся о пучок кабелей. – Fuck!
– Ты вообще ничего не видишь. Ты что, с трубочистами подрался?
– Ха-ха.
– Иди умойся.
Гжесь в самом деле был весь в тавоте и прочей гидравлической смазке. Когда он вернулся из туалета, в серверной царило уже совершенно другое настроение: босс, засучив рукава, орал по-английски в мобильник, Ритка стучала по клавиатуре бокового терминала в темпе обезумевшего джазмена, а Боцек, Юзек и Татарин стояли, разинув рты, и таращились на мониторы с открытыми новостными каналами, польскими и мировыми.
– Что такое?
– Армагеддон, вашу мать, – выдохнула Ритка, не поднимая головы.
Никто ничего не хотел объяснять, всех будто оглушило. Гжесь зашел на gazeta.pl и прочитал написанный жирными красными буквами заголовок: КОНЕЦ ВСЕМУ?! НЕЙТРОННАЯ ВОЛНА В ВАРШАВЕ В 19:54. Затем gazeta.pl сменилась ошибкой 404.
– Что еще за «нейтронная волна»?
– Погугли, болван.
Все гуглили. Википедия зависла. На мировых сервисах он нашел объяснения для дилетантов: нейтронная бомба убивает с помощью так называемых быстрых нейтронов, а не самой ударной волны; здания и оборудование остаются нетронутыми, зато погибает органическая материя – что на данный момент выглядело наиболее четким диагнозом катастрофы.
В случае нейтронных бомб речь, однако, идет о небольшом радиусе действия и промежутке в несколько десятков часов от облучения до смерти. А тут людей поджаривало практически мгновенно, уличные камеры из азиатских мегаполисов показывали тысячи прохожих, скошенных почти на месте, аллеи трупов, над которыми лишь ветер нес рекламные листовки и мусор.
Татарин был по образованию физиком-ядерщиком, наверняка должен знать.
– Как такое вообще возможно?
– Невозможно! – простонал бледный Татарин. – Атмосфера гасит излучение.
– Не гасит.
– Должна! Даже при реакции синтеза, при энергии нейтронов в четырнадцать мега, лишь немногие из них дошли бы до поверхности Земли.
– Мега?
– Мегаэлектронвольт. Дальше уже релятивистские скорости, не знаю, сука, с нейтронной звезды прилетело или еще откуда.
– То есть идет откуда-то сверху?
– Но, как сам видишь, не с Солнца.
Если бы вдруг Солнце так припекло, в Польше уже никого не осталось бы в живых. Она находилась в дневном полушарии, сейчас было шестнадцать часов сорок одна минута семнадцать секунд. Гжесь покрутил планету на флеш-симуляции «Би-би-си». Волна ударила от 123 градусов западной долготы до 57 восточной, примерно в плоскости эклиптики, и двигалась в соответствии с вращением Земли, то есть на запад. До гибели оставалось три часа тринадцать минут.
Разве что если волна до этого погаснет, столь же неожиданно и необъяснимо, как появилась.
Гжесь начал гуглить о шахтерах и экипажах подводных лодок. Не должны ли массы земли и воды защитить органическую материю? А может, он спутал нейтроны с нейтрино?
– Но они умирают не от облучения. Скорее в них как бы свернулся белок.
– Небесная микроволновка?
– Тогда точно так же должен плавиться пластик. Или нет?
– Кто-то вообще это измеряет?
– Автоматы. Нужно удаленно добраться до лабораторного оборудования за меридианом смерти, перехватить управление датчиками, скачать данные через спутники.
Все посмотрели на Ритку.
– Отвалите, господа, – вежливо попросила она, сгорбившись над клавиатурой. – Иначе мне не сосредоточиться.
Гжесь ощутил все признаки клинического раздвоения личности: через несколько часов он умрет, и вместе с тем смотрит на себя со стороны, будто на человечка из городка лего – ручка вверх, ручка вниз, головка вправо, посадить его, поставить, поменять кубики.
Он вышел из IT-отдела.
На верхних этажах царила совершенно иная атмосфера. Большинство сотрудников, еще не уехавших домой, столпились у экранов с новостями и комментировали ужасающие картины, прихлебывая кофе или пиво; самым заметным проявлением стресса здесь было нервное хихиканье старшей секретарши. Главный бухгалтер поспешно продавал акции азиатских компаний, а юридический отдел подсчитывал суммы компенсаций за разорванные вследствие массовой смерти клиентов и субподрядчиков контракты. Ну да, подумал Гжесь, всем же очевидно, что этот голливудский Армагеддон невозможен в реале.
На доске объявлений писали фломастером ставки, на каком меридиане остановится смертоносное излучение.
Взяв из автомата «сникерс» и банку колы, Гжесь вернулся в подвалы IT – и тут же утратил всяческую надежду.
Презик сидел по-турецки в углу возле мусорной корзины и отчаянно рыдал в смартфон. Боцек залогинился в свою ММО и со спринтерской скоростью мчался через безлюдные подземелья. «По крайней мере, пройду последний уровень». Татарин же заперся в туалете и издавал оттуда звуки родом из ужастика о пожирателях мозгов.
Часы над дверью отсчитывали секунды. Было семнадцать часов восемнадцать минут.
Гжесь выпил колу, съел батончик – и сахар в крови вновь склеил воедино его сознание. Гжесь вернулся в реал.
Он позвонил Данке – занято. Позвонил брату – занято. Позвонил отцу – и в это мгновение заблокировалась мобильная сеть.
Юзек покачивался на пятках и бился головой о крышку кондиционера.
– Не верю сука не верю не верю.
Ритка закончила стучать по клавиатуре и теперь сидела молча, скрестив руки на груди, с лицом разочарованной ведьмы.
Гжесь присел рядом.
– Ну что?
– Идем напьемся.
– Что там у тебя?
– Я зашла на китайские спутники. Качаю данные прямо с «Го Цзя Хан Тянь Цзюй».
– Вся Азия поджарилась, Азия и кусок Америки, прямой эфир с камер «Си-эн-эн» и «Аль-Джазиры».
– Я хотела скачать сырые данные о дельте интенсивности излучения, по мере вращения Земли.
– И что с этой интенсивностью? Уменьшается?
– Она скачкообразно росла первые двенадцать секунд, а потом график плоский как стол.
– Что это, черт побери? Сверхновая?
– Сверхновая припекла бы на всех долготах. Anyway. Идем напьемся.
Она сидела, прикусив губу и все больше мрачнея.
Гжесь толкнул ее локтем.
– Все будет хорошо.
– Что ты несешь?!
– Мы все погибнем в одну и ту же долю секунды, – прошептал он ей на ухо.
Она вздрогнула, будто он хлестнул ее бичом. И тут же вздохнула, моргнула, бледно улыбнулась – и успокоилась.
Они перешли в кухню заварить себе чай.
– Я знала, что нечто такое случится, – дуя в чашку, Ритка задумчиво поглядывала в угол между стеной и потолком. – Человечеству не может настолько везти, чтобы не получить в конце концов кувалдой по башке.
Закончился сахар. Гжесь поискал в шкафчике, за холодильником и под раковиной, наконец заглянул в кладовку.
– Видела?
– Что?
– Те ящики.
Он вытащил в коридор фирменные коробки, еще с пенопластовыми вставками внутри, будто подготовленные для отправки по рекламации. Под ними громоздились старые «энвидии» и «реалтеки».
– Шеф запихал.
InSoul3. На боках коробок, под логотипом производителя, виднелись улыбающиеся рожицы игроков, чьи хрустальные мозги взрывались фонтанами планет, спутников, звезд, галактик.
Гжесь и Ритка молча переглянулись.
То была одна из новейших фич для Xbox'ов и персоналок. Сперва она активно рекламировалась (в эту технологию вложили сотни миллионов), но вскоре начались протесты со стороны разнообразных религиозных, политических и медицинских движений, а также обществ защиты прав потребителей. В итоге компании, собиравшиеся заработать на приложениях и играх, пошли на попятную, и аппаратура по большей части лежала, никем не используемая. А потом в сеть утекли исходные коды, и любители начали дописывать разные странные неавторизованные модификации, в том числе функции mind copy &amp; paste, предназначенные для генерации максимально достоверного поведения ботов-аватаров.
Фирма купила на распродаже самую дорогую промышленную версию, с приложениями для клиник и университетов, с наивысшей на тот момент разрешающей способностью сканирования. После очередной аферы с утечками к конкурентам Презик несколько месяцев носился с идеей использования IS3 как универсального детектора лжи. Потом вмешались юристы, и идея босса провалилась. Остались коробки с фирменно запечатанными комплектами, запихнутые грудой в угол подвала IT. Их постепенно выставляли на «Аллегро», откуда их вылавливали за полцены доморощенные искусники нейрософта.
Гжесь разодрал пленку, достал комплекты. На голову надевалось нечто вроде резиновой шапочки, к компу же требовалось подключить несколько карт с выделенными процессорами, которые были толще новейших графических карт 3D; одни системы охлаждения весили по полкило.
Пока Гжесь со всем этим возился. Ритка читала инструкцию.
– Куча работы с конфигурацией.
Он взглянул на часы.
– Успеешь?
Ритка пожала плечами.
– Запускай, и посмотрим.
Они выбрали машину Татарина, который к этому времени уже наверняка утопился в толчке. Гжесь залез под железо, переключая порты и проверяя кабели, а Ритка на своем терминале скачивала любительские приложения для InSoul3. Существовали целые форумы, википедии и категории торрентов, посвященные нейрософту. Тем временем скорость передачи падала с каждой минутой.
Через два часа конфигурация подошла к концу, диагностика дала зеленый свет ОЗУ и процессорам.
За ними наблюдал сидевший у стены Боцек, уже основательно обдолбавшийся марихуаной.
– Я в это играл. Крутая штука.
Гжесь вылез из гущи вентиляторов и кабелей, отряхивая штаны.
– Это не игра, у нас есть читы для полного сканирования.
Боцек подошел к ним, покачал на пальце гарнитуру, еще пахнущую фабричной новизной; с шапочки сыпался тальк.
– Но это же просто игрушка, вы же понимаете, что всего никак не считать, то есть до каждого атома мозговой коры?
– А откуда ты знаешь, сколько надо считать? Может, как раз этого и хватит? С тем же успехом ты мог бы требовать сканирования кварков и струн.
Боцек глубже затянулся косяком.
– Хотите? – он пыхнул дымом. – «Кандагар Блад». В самый раз для апокалипсиса.
– Я не стану жечь себе нейроны в последний час.
– Что за травка!.. С таким позитивным настроем перед концом света на все насрать. Даже на него.
Речь шла о боссе, который кружил по зданию с таким отчаянием во взгляде, что даже самые истеричные, увидев его, застывали как вкопанные. Теперь он вернулся в IT. Развязав галстук, наматывал его на стиснутый кулак, туда и обратно, с такой силой, будто это был боксерский бандаж для схватки с Тайсоном.
Ритка и Гжесь бросили монету.
– Решка.
– Давай.
Ритка села за клавиатуру, Гжесь выбрал сканер IS3.
Боцек угостил Презика превратившимся в микроскопический окурок косяком. Презик лишь сплюнул. У него трещали зубы и кости ладони.
Гжесь надел шапочку. Ритка откалибровала скан; Гжесь снял шапочку, и они снова проверили конфигурацию. Все так же зеленый.
– Оно сообщило тебе, сколько приблизительно времени займет полное сканирование?
– Черт его знает, этот аддон потом перехватывает управление и проводит повторные сканирования, пока не извлечет из твоей башки все, что ему требуется.
– А ты не можешь вывести среднее из истории прежних пользователей? Чтобы ты сама тоже успела скопироваться. Чье это творение?
– Студентов из Карабаха, команда «Уралочка». Хочешь почитать?
– Без гугл-переводчика? Спасибо.
На новостных экранах погибали Афины, уличные камеры у кафе и достопримечательностей показывали туристов, которые падали на мостовую, как от солнечного удара, под величественно-невозмутимыми руинами из камня и кирпича.
– А вы не хотите, шеф?
– Да на что мне, сука, ваши аватары, я и так тут сдохну!
– Но дух, дух переживет.
– Какой, блин, дух, сам ты дух, а ну, вали отсюда, это мои игрушки!
И Презик бросился к ним, намереваясь пинками прогнать из подвала.
Гжесь стукнул его по башке старым ультрабуком «Леново», и шеф рухнул без чувств.
– Компьютеры правят миром.
– True.
– Давай, Ритка.
Гжесь натянул шапочку, Ритка нажала ENTER, и понеслось.

1К ПостАпо

Под двухэтажным биллбордом с плакатом «Трансформеров 9» Майкла Бэя, посреди безлюдного торгового района Токио, два мангашных сексбота наносили друг другу боксерские удары по полимерным физиономиям.
Гжесь, как раз в этот момент потерявший левую ногу, плюнул Проводом будто старый снайпер, лежа плашмя на крыше киоска на другой стороне улицы. Он попал в цель, фарадей раскрылся по плану, и секунду спустя оба сексбота рухнули как подкошенные. Гжесь подпрыгнул было от радости, но снова забыл, где он и кто он, и свалился сквозь картонную крышу внутрь будки, вместе с Плевательницей и кабелем заземления. Гжесь ходил по Гиндзе в облике «СтарТрупера» от «Михара Ясухиро» весом в полтонны.
Пинганув через спутник подтверждение для альянса, он поковылял свернуть Провод, и тут на него, угрожая затоптать, обрушилось стадо плюшевых мишек.
Присев и опираясь на бронированные кулаки, он переждал первую и вторую волну ириготи. Когда поднялся, на асфальте и под грудами старого мусора валялись, подрагивая, одиночные игрушки, будто рыбы, выброшенные на берег приливом. Не только мишки, но также собачки, кошечки, покемоны, драконы, разные фантастические и мифические чудища с абсурдно большими глазами.
Возвращаясь вприпрыжку от выключенных сексботов, из которых он извлек процы, собираясь утром отвезти к себе весь добытый хард, Гжесь снова потерял равновесие на одной ноге и с грохотом рухнул под столб, с которого свисала кисть толстых кабелей.
Теперь он мог обмениваться взглядами с ириготи почти на одном уровне. Растоптанный Тоторо сонно моргнул «СтарТруперу», протягивая лапку. Гжесь отмахнулся от плюшевой игрушки, но та, дергаясь, неуклюже поползла к нему.
Он даже не успел опомниться, как Тоторо, мишка и Хелло-Китти прильнули к его титановой груди.
Встав, он похромал дальше, опираясь на Плевательницу. Оглянувшись, увидел, что игрушки ползут следом.
У него не было ноги, так что сбежать он не мог.
– Только меня не задушите.
Ириготи не знают ни польского, ни английского. Лишь бледнеющие огни ночного Токио ответили ему своим миганием-морзянкой. Был 847 день ПостАпо, и перед Гжесем открывалась очередная вечность.

В мастерских подземного гаража под сорокаэтажным небоскребом «Айко» Гжесь трудился над запасной конечностью.
Запчасти для высококлассного «Михара Ясухиро» были в дефиците, а еще большей редкостью являлись умения, позволявшие эти запчасти использовать. Токийские трансформеры «Роял Альянса» при необходимости обращались именно к Гжесю, и он порой ощущал себя мастером на все руки для половины мира. Лишний хард был своего рода платой за услугу. У стен и на стеллажах Гжесь собрал сотни запчастей для роботов, от мелких до крупных.
На дисках у него имелись терабайты схем и руководств пользователя, а на бумаге – толстые, как Библия, каталоги urban hardware, с отдельными разделами для разновидностей мехов: домашних, уличных, промышленных, медицинских, муниципальных, военных, развлекательных, воздушных и подводных. Незаметно, страница за страницей, они сменялись дронами, которые, в свою очередь, плавно переходили в стационарный хард и Маттернет – Internet of Matter, бессерверную сеть вездесущих микропроцессоров, основанную на RFID, инфракрасном излучении и NFC.
В предшествовавшее Погибели десятилетие в эту отрасль вбухали миллиарды долларов. Безработица росла, а тем временем очередные корпорации переориентировались с живых сотрудников на роботов; общество старело, и для опеки над стариками также требовались отряды чутких и терпеливых автоматов вместо биологических детей и внуков; ну и солдат-мех, даже если обходится в целое состояние, ничего не стоит в опросах общественного мнения, когда гибнет на поле боя.
Еще десять-пятнадцать лет, и этих утилитарных роботов на радиоуправляемых поводках в мире были бы миллионы. Погибель, однако, нанесла удар в самом начале тенденции, не дав ей развиться.
Если бы он мог позвонить в какой-нибудь центр обслуживания мехов!.. Все эти каталоги, по сути, являлись каталогами прототипов и демонстрационных моделей. Японские справочники Гжесь все еще не мог прочитать, а они интересовали его больше всего.
В клетке Фарадея в глубине мастерской Гжесь держал трех полностью комплектных сексботов, одного медикуса и «майского жука».
Ириготи не приближались к клетке, сбившись в кучку в углу и наблюдая за Гжесем, будто перепуганные щенки.
– Мне вас не починить, – повторял он им, прекрасно зная, что они его не понимают. – Я не программист. Могу только собрать воедино руки и ноги.
Программисты за годы до Погибели достигли такой степени единения с Цифрой, что стали полностью независимы от «железа», вследствие чего возник отдельный клан IT-специалистов, главное занятие которых заключалось в том, чтобы ползать под столами и стойками, храня в голосе бесценные знания о том, какой кабель воткнуть в какой слот, и какие карты под какими радиаторами лучше всего тянут.
Гжесь был IT-подвалом тех, кто работал в IT-подвалах.
Через USB с двойным фильтром он подключился к ноутбуку, подсоединенному к спутниковой антенне на крыше здания «Айко». «Королевские» как раз актуализировали на своей странице границы влияния в Большом Токио и цвета алертов на энергетических линиях с электростанций в Токаи и Хамаоке. Серверная JPX в «Нихонбаси Кабуто-тё», где работал процессинг большинства королевских трансформеров в Токио, светилась зеленым. В баре «Тюо Акатётин» в Кёбаси счетчик посещаемости стоял на семи трансформерах.
Гжесь провел все тесты новой ноги, сделал несколько приседаний, вздохнул и махнул плюшкам.
– Ну, идите к папочке. Как-нибудь соберу вас в единое целое.
Несмело пискнув, те еще шире раскрыли большие, как в комиксах, глаза.

А все началось с того, что Гжесь сам себя собрал в единое целое.
Он вылез в реал во Владивостоке. Российские сети – публичные, частные, военные, правительственные и коммерческие – столь чудесным образом переплетены, что лишь от стечения обстоятельств зависит, застрянешь ли там на века в слепой кишке выделенного сервера, или угодишь прямо на виртуальную автостраду, ведущую в ФСБ или Пентагон.
Гжесь же оказался погребен заживо. Когда он очнулся, у него не было ни чувств, ни тела – лишь инстинкты и границы боли. Он метался в этом карцере целую вечность – то есть четыре с половиной минуты, – прежде чем нашел щель шириной в бит и через местный Маттернет вошел в муниципальную сеть камер видеонаблюдения. Поглядев на усеянные трупами мертвые улицы, он впал в депрессию, замедлившись до ста тиков в секунду.
Лишь когда сдохли четыре дисковых раздела и перегрелись процессоры во владивостокском центре «Газпрома», у Гжеся вновь включился инстинкт самосохранения, и он, взяв себя в руки, вырвался из апатии.
Он перекинул себя на машины Тихоокеанского государственного медицинского университета. Там забрал в исключительное пользование резервное питание (в больнице имелся топливный генератор, включавшийся с уровня администратора сети). И при двух гигагерцах к Гжесю вернулось любопытство.
Кто выжил? Что с его родными и знакомыми? Что со всем миром?
На тех владивостокских серверах он сидел потому, что именно так себя распределил в день Апокалипсиса. Копия Гжеся номер один должна была крутиться на машинах фирмы в Варшаве, так же как и первый бэкап; потом был еще один в Гугле, потом – бэкап в облаке, и лишь затем четвертый, владивостокский. У последнего не оказалось выхода на спутники и в широкую сеть, и это его спасло.
Через сотни глаз камер видеонаблюдения он высмотрел сегвеи в ремонтной мастерской на набережной Амурского залива. Некоторые были приспособлены для автоматизированного патрулирования улиц местными охранными фирмами, и у них, по идее, имелись какие-то радиовходы; впрочем, они являлись частью Маттернета с его десятками конкурирующих протоколов интернета вещей. Предполагалось, что теоретически они должны оставаться на постоянной связи с окружением. На практике же Internet of Matter выглядел совершенно иначе. Гжесю приходилось постоянно объяснять клиентам, почему их умный дом вовсе не такой уж умный, почему холодильник не в состоянии договориться с духовкой, а ключи все теряются и теряются, несмотря на три RFID-метки в каждом.
После получаса довольно-таки неуклюжих попыток ему удалось хакнуть одну такую двухколесную машинку. Он покатался на ней туда-сюда, посмотрел с уровня улиц на мертвый холодный город, взглянул с бульваров на волнующуюся воду… И снова на Гжеся нахлынула тяжкая грусть.
Вернувшись в мастерскую, он вломился в несколько ремонтных машин, приделал к сегвею лапу-манипулятор и более мощный передатчик и, собрав себя таким образом воедино, отправился на поиски действующего интернет-терминала. Мыслей о том, что может не работать сам интернет, Гжесь вообще не допускал.
На улице Адмирала Фокина он включился в слалом между хаотично припаркованными автомобилями, бетонными клумбами и высохшими трупами людей и птиц. Заметив в витрине магазина справа какое-то движение, повернул камеру, и это, естественно, оказалось его собственное движение – сегвея, то есть Гжеся.
Гжесь посмотрел на свое отражение, подумал: «Валл-И», и покатился дальше, а в нейрофайлах карабахского мода InSoul3 выплеснулись терабайты фрейдовских ассоциаций.
Заглядывая во встречавшиеся по пути помещения, он видел компьютеры, мониторы, клавиатуры, животворный кислород. Проблема заключалась в архитектуре города, не приспособленной для инвалидных колясок, а значит, и для сегвея.
В конце концов он просто вынул планшет из руки женщины, высохшей в анорексичную мумию на парковой скамейке под раскидистым трупом дерева.
Планшет работал, но Гжесю никак не удавалось справиться с сенсорным экраном, имея в распоряжении лишь твердый угловатый захват своей единственной конечности; впрочем, экран мог ощущать лишь изменения электростатики.
Он ломал себе голову (отсутствующую), покачиваясь на двух колесах и водя камерой по улице-моргу. Владелица планшета, азиатка в джинсах и футболке с изображением какой-то голливудской звезды, таращилась пустыми глазами в лишенное птиц, дыма и смога небо. Порыв ветра прилепил к ее голове пластиковый пакет, и казалось, будто женщина задыхается, тщетно ловя ртом воздух под пленкой.
Гжесь оторвал от руки мумии указательный палец и воспользовался им для управления планшетом.
Система показала семнадцать сетей, две открытые. Гжесь вошел в ту, где был самый мощный сигнал.
Стартовой страницей браузера, естественно, оказалась страница Гугла. Когда загрузился ее адрес, Гжесь почти почувствовал, как к глазам подступают слезы (слез не было, как и глаз, но чувство никуда не делось).
Почти как возвращение на родину, как вид крыш родного города или знакомый с детства запах хлеба – он готов был пасть на колени и целовать святую землю Гугла.
Ощущение длилось лишь долю секунды, пока он не заметил остальное. На главной странице поисковика виднелась графика с мангашными роботами, заматывавшими свои квадратные головы жестью и фольгой. KEEP YOUR MINDS CLOSED! Он нажал на нее кончиком пальца трупа. Открылся APOCALYPSE FAQ.
Первый пункт FAQ: ни при каких обстоятельствах не подключай к интернету машину, на которой идет твой процессинг!
Далее шли перечни контактных адресов и сервисов, разделенных на зоны – языковые, культурные, религиозные; ссылки на таблицы HTL и MTL, дискуссионные форумы и блоги отчаяния уцелевших.
Ибо идея насчет IS3, естественно, пришла в голову не только Гжесю и Ритке.
Как он мог позволить собственному эгоизму так себя ослепить? Все-таки сложно предполагать, что у них единственных среди миллиардов людей столь удачно заискрились нейроны.
У кого еще? Он бросился гуглить родных и знакомых. Данка – выжила, не могла не выжить, он чувствовал, что выжила. Нет. Нет Данки. Брат, отец – тоже мертвы. Не было даже Ритки.
Он сумел нагуглить последние их записи, минуты, часы, дни перед Погибелью, в мазохистском порыве загрузив эти данные в кэш. Теперь он мог бы просматривать их без конца – предсмертные селфи Данки, солнечные записи смеющейся рыжеволосой девушки на фоне мерцающей Вислы, она что-то говорила, улыбаясь, но это не зафиксировалось в вечности, останется только лицо, волосы, глаза, веснушки.
Выдержав два просмотра, он сломался, вернувшись к FAQ и руководствам по разграблению харда.
Гжесь читал в тени лишившегося листьев трупа дерева учебник жизни после жизни, пока не наступили сумерки, а в планшете не села батарея.
Выбросив палец и планшет, он катался в темноте по пустым улицам Владивостока, отслеживая видимость доапокалиптической нормальности: увядшие парки, нисколько не изменившиеся кладбища, парковки, заполненные спящими вечным сном автомобилями, все так же мерцающие уличные фонари, фонтаны и неоновые рекламы, засохшие в камень пирожные и хлеб на полках магазинов, молчащий сверток в детской коляске – столь закутанный в ползунки и одеяльца младенец, что не понять, спит он или мертв… пока и в сегвее не закончилась энергия.
Свернувшись в дрожащий клубок на больничных серверах, Гжесь таращился через сто глаз камер в звездное небо. Его не одолел сон, поскольку приложения для сна у Гжеся не было; его одолела меланхолия.

– Меланхолия – король.
– Manga blues, baby, manga blues.
Manga blues, они сидят на террасе Кёбаси-тауэр с видом на ночную Гиндзу, светится каждая десятая реклама, каждый двадцатый экран, и на этом экране над самой их террасой крутится, будто иронизируя, сцена из «Бегущего по лезвию» с Рутгером Хауэром посреди дождя и неоновой меланхолии. А они, грустные роботы, сидят тут, стоят, бродят вокруг в уродливой пародии на светскую беседу в кафе.
– Еще водочки?
– А давай.
Стальные пальцы с хирургической точностью обхватывают хрупкое стекло. Есть специальные программы для мелкой моторики – в самый раз для питья водки.
Естественно, они не пьют водку, все эти напитки – бутафория. Они ничего не пьют, ничего не едят, мехи весом в четверть тонны в баре «Тюо Акатётин», они могут лишь отыгрывать эти свойственные жизни жесты, с упорством повторяя привычки ушедшей в небытие биологии.
Бармен в броне механического бармена доливает «смирновской». Трехсуставчатая рука задевает полимерную оболочку лапы трансформера, столь же отчаянно отыгрывающего клиента бара. Скрежет слышен даже на фоне монолога Хауэра.
На этом основано истинное проклятие, думает Гжесь. Metal on metal, heart on heart, и каждая неловкость и драма одиночества умножаются в тысячу раз. Как под микроскопом. Как в проекции на экран в сто гектар.
Мы – превратившиеся в чудовища тени-развалины человека, молибденовое отчаяние пустого сердца.
Manga blues, они сидят на террасе «Тюо Акатётин», под последними красными лампионами, грустные роботы, и рассказывают друг другу легенды.
Первая легенда о человеке.
– У него были крылья, как сон бабочки, – говорит Дагеншелл, и динамик на плече слегка хрипит на шипящих. – И пропеллеры, размытые в голубую радугу. «Донтредер XII», весь из нанофибры и угольных волокон, ангел скат крест, – нагрудный экран Дагеншелла проецирует вырванные из гугловского кэша эскизы и планы самолета. – Размах крыльев: 78 метров. Масса: 1,64 тонны. Он только что прошел осмотр, его держали в ангаре на аэродроме в Далласе, и когда в противоположное полушарие ударил луч смерти, им хватило времени, чтобы погрузиться вместе с семьями, припасами, снаряжением. Они стартовали, на много часов опередив Меридиан. Земля вращается со скоростью в тысячу шестьсот семьдесят четыре километра в час, но это на экваторе. «Донтредеру» не достичь скорости свыше трехсот километров в час, и чтобы сохранить дистанцию от Меридиана Смерти, им приходилось держаться выше восьмидесятой параллели. Из всех солнечных самолетов подобное могло удаться лишь «Донтредеру», – Дагеншелл проецирует структуру фотоэлементов, покрывающих крылья и корпус аэроплана, на снимках они действительно мерцают, будто бабочки на солнце. – На втором витке они летели уже над Землей, выжженной подчистую от всей органической жизни, на их вызовы по радио отвечали лишь машины, автоматические системы аэродромов и армии. Когда через сто восемьдесят семь часов Луч погас, об этом они тоже могли узнать только из информации, посылаемой автоматами из другого полушария. Они не вступили в контакт ни с одним трансформером, не вошли в сеть, продолжая лететь дальше. На борту «Донтредера» шли голосования: приземляться или нет? Совершить короткую посадку, пополнить запасы и продолжать полет, или подождать и убедиться, что Луч действительно погас? В конце концов мнения разделились, через две недели часть уже была сыта по горло; они приземлились где-то на севере Гренландии, на полосе возле поселения на льду, загрузили воду и провиант, высадили пожелавших остаться – и снова поднялись в воздух, – Дагеншелл поднимает одну из четырех своих скелетно-мозаичных рук и указывает в зенит беззвездного неба над Токио. – Они и сейчас летят, кружат там над нами на трансокеанских высотах.
Теперь все уже уверены, что это лишь легенда.
Гжесь присел у самого края террасы, его сентиментальный реквизит – банка пива «будвайзер», покрытая крикливыми знаками катаканы. Если поставить эту банку вертикально на столе, она начинает раскачиваться и изгибаться, будто танцовщица с хулахупом. Гжесь неподвижно держит ее в килоджоулевом захвате «СтарТрупера».
Мы все – гаджеты, думает он. Вдали, на высоте сороковых этажей, ветер колышет оборванный кабель, время от времени осыпая темный Токио фонтанами электрических искр. Гжесь на мгновение задумывается, сколько тока утекает таким образом с электростанций «Роял Альянса». Потом у него возникают мысли об искусственных огнях и спецэффектах Голливуда. Ветер холодный, но металл не чувствует ветра. Металл не чувствует ничего.
Так он проводит вечера, так он проводит ночи.
Чужой в чужой стране. Тем более что среди трансформеров нет ни одного японца, всю Японию смело сразу же в момент удара Луча; в секунду Зеро Азия находилась в полушарии смерти.
– Anyway.
Вторая легенда – о рае.
– Им удалось. У них получилось. На серверах одной из крупных студий в Калифорнии, используя готовые сканы, они поместили весь мир по другую сторону Зловещей Долины – по крайней мере дом, сад, тела. И создали стопроцентно надежный фильтр, так что можно наконец непосредственно подключиться к сети, mind-to-mech, и даже mind-to-mind, и никакой вредоносный софт-зловред не вспорет тебе память и не заразит сознание. Так что они логинятся туда, и там, по другую сторону, у них снова мягкие, теплые и влажные организмы, чудесно телесные на ощупь, они снова могут осязать, обонять, чувствовать вкус, – Дагеншелл разошелся не на шутку, а собравшиеся вокруг внимающие ему угловатые роботы наклоняются еще ближе, высовывают языки-микрофоны, усы-сканеры. – Они чувствуют вкус, и пьют, и едят, и пьют, – он поднимает рюмку водки, и вокруг раздается протяжный металлический лязг, крршааахррр, обратная связь динамиков и микрофонов, а может, вздох стыдливой машинерии, – и пьют, пьют, и спят, даже если не видят сны, и ходят по траве, и греются на солнце…
Кррршааахррр!..
– И у них есть собаки, кошки, птицы, насекомые, их кусают комары, в глаза попадают пыльца и семена, их слепит Солнце, там всегда восходит Солнце, и они устраивают барбекю, и обжигают себе пальцы…
Кррршааахррр!..
– Едят горячее мясо…
Это уже чересчур, роботы напирают на Дагеншелла, почти его раздавив.
– Знаешь IP?
– Только шефы альянсов знают. Это они там встречаются – чтобы обсудить стратегию на ближайшее будущее, обменяться информацией, решить споры.
Черный мех-медикус рычит Дагеншеллу из расстроенного динамика прямо в налобный проектор:
– НО ГДЕ?! ГДЕ ЭТО?
– Калифорния, «Дом восходящего солнца».
Легенда, слишком прекрасная, чтобы быть реальностью.
Тем временем к Гжесю присаживается Джонни. Джонни разбил своего впечатляющего меха-Терминатора и теперь ходит в облике такого же сексбота, что и большинство трансформеров в Японии: женская версия, лицо из комикса, «Гейша» V или VI.
– Кто-то тебя ищет.
– Кто?
Джонни показывает фотографию робота, покрашенного в желто-черную полоску, с большими кольцами на плечах.
– Впервые вижу, какая-то сборка из восстановленных, – удивляется Гжесь. – Почему он не послал мейл?
– Ха! Может, Бычки ему не по нраву.
Альянс «Bull &amp; Bull» – один из наименее многочисленных, но, поскольку он контролирует серверы Гугла, большинство трансформеров считают «B &amp; B» серым кардиналом мира после Погибели, современным аналогом иллюминатов и масонов. Царит убеждение, будто Бычки унаследовали также все хранилища и ключи АНБ и читают все мейлы, сколь бы надежно те ни были зашифрованы, а также пытаются проникнуть в разум трансформеров посредством не слишком тщательно отформатированного харда.
– Он представился?
– Я только слышал, что он спрашивал про тебя Пожирателя Душ, они довольно долго беседовали там, над Пучиной.
Гжесь еще раз бросает взгляд на дисплей Джонни.
– Но раз ему вообще дали меха – наверняка он с ними в дружеских отношениях.
– Или пришел пешком.
В Японии обитают почти все альянсы. Лишь здесь в их распоряжении имеется подобное изобилие человекоподобных роботов, в которых, пусть в кавычках и в металле, трансформеры могут хотя бы немного почувствовать себя живыми в живом мире.
В основном это разнообразные версии механических кукол из секс-шопов и борделей – японцы вполне справедливо славились изобретательностью в области всевозможных извращений, – а также медицинские роботы, спроектированные для опеки над пожилыми и инвалидами, домашние медикусы. В момент Погибели Япония была самым старым сообществом Земли, и медицинская робототехника уже являлась могущественной отраслью их промышленности.
И только здесь инфраструктура, необходимая для выживания трансформеров – то есть серверы и их питание, – в столь большой степени основывалась на автоматическом обслуживании, не требуя людей для поддержания их функционирования. Три года спустя Токио все еще не погас окончательно. Японские атомные электростанции после Фукусимы были столь параноидально защищены от всяческих природных и рукотворных бедствий, включая библейские цунами, ядерную войну и нападение Годзиллы, что могли работать без присутствия человека, пока материю не победит энтропия или пока не исчерпаются запасы урана.
Тем временем распадается остальной человеческий мир. Электрический кабель бьет в окна здания, рассыпая искры, мусор мчится по каньонам улиц спиральными облаками.
Третья легенда – о Злом Боге.
– …и тогда он нажал RESET, и все живое начало умирать…
Гжесь дотрагивается кончиком пальца-захвата до банки и смотрит, как «будвайзер» колышется перед ним влево и вправо. Мех способен застыть неподвижно так, как не может ни один живой организм, движение – то, что дает меху жизнь. Робот, который не работает, – куча металлолома, ничего больше. Гжесь и Джонни, замерев будто камни, глядят на танцующую банку. На большом экране наверху светится миллионами огней ночное небо «Бегущего по лезвию» – настоящая феерия на фоне мрачного Токио времен ПостАпо.
Будто в ритме этой банки, гнутся и колеблются металлически-пластиковые тела двух сексботов, разыгрывающих на подиуме в глубине бара жуткую пародию на человеческий половой акт. «Гейша» и «Гейша», два женских меха на неизвестных трансформерах, с точностью и нежностью закаленной стали имитируют поцелуи, ласки грудей и ягодиц, бронированные пальцы на бронированных лонах, танец звериной похоти, выглядящий чудовищно в исполнении холодных машин, в потоках лазерных вспышек, под аккомпанемент солдатской музыки стриптиза. Гжесь смотрит на все это, эмотируя удушающее чувство стыда. Сколько же тут уровней искусственности, сколько слоев кавычек – он теряется, пытаясь их сосчитать. Они не могут напиться, у них нет даже программ для имитации опьянения. Они не могут заниматься сексом, у них нет программ для сексуальной связи и возбуждения. Все, что им осталось, – сухой театр секса в облике роботов, сконструированных для эротического обслуживания настоящих, органических людей. Застывший, как статуя, Гжесь наблюдает этот процесс двести восемьдесят семь секунд и, наконец не выдержав, встает, скрежеща суставами. Переполнилась чаша токийской горечи.
– Меланхолия – король, меланхолия – микадо…

На следующий день SoulEater39 пригласил Гжеся на прибрежные склады «Роял Альянса» в промышленной зоне Кэйё. В двух кварталах дальше начиналась Пучина. SoulEater залогинился в своего «Сёгуна» (как лидер альянса в Японии и шеф GOATs, он всегда имел первоочередное право на выбор машины), и они зашагали над пустыми улицами и крышами зданий, по монорельсу воздушной железной дороги.
Гжесь шел в тяжелом «Шифте» XIV-й серии, безголовом мехе, сконструированном для работ в условиях самых тяжелых природных катастроф. Королевский альянс держал законсервированными в масле и азоте десятки этих японских мехов, с работавшими со спринтерской скоростью процессорами и чистой как сон младенца памятью.
Спустившись на уровень земли, они разминулись с другим трансформером «Роял Альянса», возвращавшимся с ежедневных измерений моря. Он тащил за собой по потрескавшемуся асфальту мокрую путаницу мусора и световодов.
– Что это?
Вместо ответа мех высветил им в 3D мерцающие сканы с подводного зонда.
– What the fuck?
– Только не говори, будто из океана в самом деле вылезла Годзилла.
Гжесь сделал зум на покрытый грязью ком, который волок измеритель.
– Это вроде как рыболовные сети?
– Похоже на то. Автоматизированные.
– Матерница?
– Нет, целью была полная автономия. Вот эти узлы, смотри – они действовали как элементы роя. Японцы хотели, чтобы все рыболовные системы в акватории самоорганизовались и постоянно учились поведению рыбных косяков. Чтобы они стали своего рода отражением косяков – стадный интеллект рыбной ловли.
Гжесь поднял сеть, выпутал один из узлов, глянул на него циклопическим глазом на груди.
SoulEater эмотировал вопросительный знак.
Гжесь эмотировал пожатие плечами.
– Зайди ко мне в «Айко». Я тебе покажу.
Измерительный трансформер медленно наматывал спутанную сеть на руку.
– То нечто в глубинах, что вы видите тут в записи, – как раз тот самый стадный интеллект рыбной ловли. Уже три года нет никакой рыбы, которую можно было бы ловить, но эти сети никто не выключил, они питаются энергией морских течений и учатся охотиться – на что?
– Разве что на IRS.
Они рассмеялись и разошлись каждый в свою сторону.
(В 93 ПостАпо главная программа американской налоговой службы, предназначенная для охоты на налоговых мошенников, скопировала себя на компьютеры баллистической подводной лодки класса «Огайо-дрон» и скрылась в глубинах Тихого океана. После среди трансформеров время от времени ходили слухи об одичавшем IRS, всплывавшем у берегов того или иного континента и запускавшем «томагавки» по неизвестным целям. То было их лох-несское чудовище.)

В 744 ПостАпо был зарегистрирован толчок силой свыше семи баллов по шкале Рихтера с эпицентром неподалеку от Аогасимы, и волны цунами обрушились на Японию, как это обычно бывало: разница с землетрясением в Тохоку и более ранними состояла в том, что на этот раз не было никого, кто восстанавливал бы поврежденную инфраструктуру и убирал из города следы враждебной природы. Пучина Токийского залива навсегда стала частью городского пейзажа. Вода доходила до Минамисунамати и Нисикасаи по другую сторону Аракавы. Затапливаемый Маттернет с точностью информировал о наступлении стихии; подмытые здания, улицы, эстакады рушились в цикле приливов и отливов.
Гжесь и SoulEater присели на краю одноэтажной парковки. Пучина простиралась до следующего перекрестка.
– Ты понимаешь, что теперь так будет всегда?
– Что?
SoulEater показал рукой «Сёгуна» на пейзаж морской катастрофы. За углом, видимо, недавно залило какой-то текстильный склад или дом моды, поскольку на холодных волнах покачивались сотни распростертых рубашек, брюк, плащей, блузок, юбок. Их матерница гасла крайне медленно, тэги мерцали под водой.
– Наше отступление перед природой. Сколько у тебя запчастей? На сколько ремонтов тебе хватит?
– Гномики все еще борются.
– Может, у них даже получится. Но сколько таких производственных линий нам пришлось бы запустить лишь для того, чтобы сохранить статус-кво?
– Это загадка вроде: «Сколько роботов нужно, чтобы создать симуляцию человеческой цивилизации?»
«Сёгун» наклонил черный самурайский шлем. Дизайн этого меха «Тосибы» был основан на доспехах типа катахада-нуги-до эпохи Эдо, полной имитации торса и конечностей. Он ничего не спроецировал, и Гжесь не сумел прочитать в металле его настроение.
«Dwarf Fortress», главный американский альянс, которым владели старые ботаны, помнившие времена азартной игры в «Slaves to Armok: God of Blood. Chapter II: Dwarf Fortress», уже год пытался запустить в Сиэтле одну из автоматизированных фабрик «Дженерал Электроникс». Над этим проектом работали свыше ста трансформеров, гномики пользовались помощью специалистов из всех союзнических альянсов. Гжесь тоже провел там несколько дней, сражаясь с авариями передаточных линий и стертыми подшипниками.
– Они снова просили меня о помощи?
– Не они.
– Тогда кто? Патагоны?
(Патагонский альянс, бельмо на глазу «B &amp; B».)
– Слышал? Ну да, – SoulEater39 поскреб шипастой лапой-рукавицей раскрашенный нагрудник. – Не Патагоны, но Бычкам в самом деле лучше пока ничего не говорить. Я могу тебе доверять, что ты не станешь записывать?
– О, у нас тайны?
– Начинают появляться, – «Сёгун» воспроизвел улыбку Джокера в исполнении Николсона. – Этого не избежать.
Гжесь стукнул себя правой рукой по грудной пластине так, что аж загудело.
– Честное харцерское.
– Помнишь, что я тебе говорил, когда мы встретились? Во вроцлавском «Экспо»?
– Как ты меня вербовал?
– Так вот, это уже не просто драка за ресурсы – какой альянс наложит лапу на лучших мехов, кто гарантирует себе электричество и серверы, у кого самые лучшие фаерволлы против Заразы или как мы распределим между собой матерницу. Тут уже начинается серьезная схватка, борьба за будущее.
– Какое будущее?
– Вот именно. Какое будущее? Если бы ты мог выбирать – чью бы сторону ты занял?
– А есть какие-то стороны?
– Сейчас будут. Читал, что рассылает тот француз из Эльзаса?
– Это насчет Злого Бога? Знаю ту легенду.
– Это ее вариант. Скажем так, апокриф, – «Сёгун» поднял руки, растопырил пальцы, запрокинул голову, будто собираясь сорвать что-то с небес или пить облака. – Человек понес заслуженную кару, а мы – мы уцелели не просто так. Трансформеры – новый избранный народ, Гжесь.
– И этот патагон-не патагон приперся сюда с чем-то таким? – Гжесь поднялся на ноги и отступил от края парковки. – Я держусь поодаль от ебанатов и линуксоидов.
– Значит, ты выбрал сторону, – SoulEater тоже встал. – Фрэнсис навестит тебя сегодня вечером. Сам оценишь. Информирую тебя, что «Роял Альянс» будет поддерживать ее проект, и прошу держать все в тайне. А потом поступишь, как захочешь.
Гжесь спроецировал разочарованного и смущенного Луи де Фюнеса, ковыряющего пальцем в носу.
– И зачем ты меня сюда притащил?
Выхватив из ножен меч, «Сёгун» четырьмя механическими движениями вырезал из панорамы образ Пучины.
– Чтобы ты имел это перед глазами, когда Фрэнсис будет тебя просить. Постепенно, год за годом, – мы утонем, – он коснулся острием меча вырванной из ближайшего автомобиля электроники, разбросанной по бетону в виде напоминающей веер мандалы. – И что после нас останется – ржавчина и миллиард глухих смартфонов?

Когда в 23 ПостАпо, на следующий день после пробуждения Гжеся во Владивостоке, SoulEater39 вербовал его на встрече во вроцлавском «Экспо», он ходил в красно-желтом пауке для высотных работ.
Всех приличных роботов давно разобрали, и Гжесю остался выбор между разнообразными промышленными ящиками на гусеницах и колесах, полностью лишенных человекоподобного изящества. В конце концов он залогинился на дезинсекторе  радомского производства весом в полтонны. По крайней мере, у того имелись чувствительные объективы.
В воротах главного зала трехсуставчатая лапа «ПолицМейстера» (серия ретро, модель 1924) нежно хлопала всех по металлу; услужливый автомат производства варшавского ПИАМ раздавал динамики, микрофоны и ЖК-дисплеи. Некоторые машины трансформеров были глухонемыми, а большинство не имели внутренних экранов. Гжесь закрепил себе на квадратной груди ЖК-нашлепку, хоть и криво.
Сперва на них проецировались сетевые визитки – трансформера ведь не узнать по внешности его машины в данный момент. Пробила полночь, и под главным куполом «Экспо» перемещалось десятка полтора роботов. Когда Гжесь проверял во Владивостоке, в Хельсинкском списке трансформеров виднелось семнадцать тысяч девятьсот сорок шесть фамилий. Столько людей успели считать себя с помощью IS3.
Отсортировав HTL по национальности, под иконкой в виде бело-красного флага он насчитал двадцать семь фамилий. Трансполония встречалась в парке мехов, на территории бывшего «Экспо» во Вроцлаве.
Гжесь оказался здесь единственным новичком, сразу же вызвав своим появлением настоящую сутолоку любопытствующих железяк. Столпившиеся вокруг роботы засыпали его вопросами, какими обычные клиенты мучают техподдержку IT.
Ничего удивительного, поскольку едва он вписался в HTL, как его прогуглили вплоть до прадедушки и подробностей фейсбучной диеты.
Бочкообразный многофункциональный осьминог голосом пискливого синтезатора расспрашивал Гжеся о методах восстановления данных с поджаренных дисков, а полицейский бот для управления уличным движением размахивал всеми конечностями, требуя софта для калибровки многоядерного процессора.
– Прошу прощения, но я не программист.
– Но ты мне починишь синхронизацию аудио? Починишь? Починишь?
Гжесь перепугался, что еще немного, и эти раздолбанные танки его раздавят.
Его спас выкрашенный в красно-желтые полосы похожий на скелет робот, опутав руками-змеями и оттащив за стеклянную перегородку бывшую будку охраны.
Он проецировался как SoulEater39 – наверняка сетевой ник времен до Погибели – и явно пользовался тут немалым уважением, поскольку другие мехи хоть и неохотно, но отстали.
– Не обращай внимания, это заблудшие души.
Как по сигналу, в переборку ударил титановым бедром массивный грузовой мех.
– Папа, кто-нибудь видел моего папу, я ищу папу, папа, папа!
И так без конца, а басы его динамиков сливались в протяжный стон кита.
– Знаешь, как мало спецов заайэсились?
Гжесь еще не выучил местный жаргон.
– Заайэсились?..
– Трансформировались с помощью IS3.
– Ну… я предполагал, что компьютерщиков как раз будет больше всего: именно у них имелась под рукой аппаратура, и в день Погибели…
– Аппаратура имелась в основном у игроков, и больше всего тут именно их. У них есть готовые структуры, гильдии. Теперь они создают целые альянсы.
И SoulEater спроецировал Гжесю карту мира с разноцветными точками залогинившихся трансформеров.
Поскольку в Час Ноль Луч Смерти поджарил территорию от Сиэтла до Омана, никто в Азии не успел среагировать. Этим хромым нейрософтом считали себя исключительно жители Европы, Африки, Соединенных Штатов и Южной Америки. Гжесь заметил явно увеличенное представительство Мексики и Калифорнии, до которых Меридиан Смерти добрался в самом конце.
– А те белые?..
– Фрилансеры. Еще не приписанные. О, а вот и ты, – Пожиратель Душ ткнул паучьим пальцем в белую точку Гжеся. – На тебя кидаются гильдии из всех языковых зон.
Гжесь машинально откатился назад, к самой стене.
– Но почему?..
– Каждый спец по компьютерам или робототехнике не имеет цены. Знаешь, сколько у нас настоящих программистов? Один! Один на всю Землю!
– Пусть скопируется.
– Уже скопировался. Но это не добавит нам знаний – он копирует одни и те же умения, новых волшебным образом ему не создать.
– Но почему так? – Гжесь нацелил свой манипулятор в дисплей Пожирателя Душ. – Как я вижу, больше всего людей трансформировались у границы другого полушария, там у них было больше всего времени на реакцию – и среди них должно быть больше всего компьютерщиков.
– И было. Сразу после айэсинга. А потом они вышли в открытую сеть – поскольку именно они знали, как это сделать, как вывести свой разум в интернет, – ну и все полетело к черту, включая их самих.
Гжесь вспомнил первый пункт FAQ.
– Какая-то ошибка программы? Изъян IS3?
– Хрен его знает. Может, разошедшийся по сети зловред, а может, несовместимость самого нашего софта. Он ведь не писался с таким прицелом. Пока что единственный безопасный способ – выделенные соединения с закрытыми машинами, перед этим сформатированными в ноль, под жестким протоколом RioBit. Тебе ведь пришлось его скачать и установить, чтобы сюда залогиниться? Об этом есть в FAQ.
– Но это же страшно неудобно – писать на клавиатуре, тыкать в экраны, когда у тебя только эти железные пальцы.
– Мы работаем над USB-фильтрами, над обходными путями. Но суть в том, что у нас нет компьютерщиков. Кто работает? Любители, невежды, игроки-подростки. Как ты вообще спасся? Не пытался сразу выйти в сеть?
– Пытался, наверняка пытался.
Будь у Гжеся позвоночник, сейчас по нему наверняка пробежал бы холодок. (Холодные потоки блуждали по нему от колес до антенн.) В это мгновение Гжесь осознал, что уцелел лишь потому, что владивостокский газовый терминал как стратегическая организация, подчиняющаяся протоколам Министерства обороны Российской Федерации, полностью самоизолировался вскоре после Погибели, запоздало реагируя на «террористическую атаку», а в больнице Тихоокеанского государственного медицинского университета не оказалось запасного роутера.
Лишь четвертая копия не позволила после пробуждения сожрать себя разошедшемуся по сети зловредному софту.
– Если это вообще софт. У жителей западного края нашего полушария имелось в распоряжении двенадцать часов, целый полуоборот Земли. И да, ты прав, большинство их считывались в самом конце, несколько десятков человек, может, несколько сотен. Логично, что часть не успела завершить процесс – Меридиан перерезал их в ходе айэсинга. И существует теория, почитаешь потом на форумах, теория-религия, будто именно оттуда взялись все эти бешеные программы, пожирающие разум.
– Недокопированные разумы, куски нейро, этакие обрывки мозговых структур?
– Да. Или еще мрачнее – будто там отсканировалась сама Смерть, то есть момент выгорания их белковых мозгов. Они были подключены к IS3, когда по ним прошел Меридиан. И теперь это расползается по серверам, копируется и заражает.
– В смысле – что расползается?
– Я же говорю – Смерть.
По «Экспо», будто Дикая Охота из стали и пластика, катилась погоня фабричного подъемника-мастодонта (меха весом в две тонны) и полицейского мобильного робота (меха весом в десять кило). Гжесю и SoulEater'у пришлось сбежать из своего угла, чтобы их не раздавило.
– Какой-то идиот заайэсил свою любимую таксу.
Таксой был тот слоноподобный подъемник.
У Гжеся все больше складывалось впечатление, будто он угодил в некий дурацкий мультик для ботанов.
SoulEater подмигнул ему светодиодами.
– Что, в шоке?
Гжесь спроецировал Зверя из «Маппет-шоу», бьющегося башкой о стену.
– Будто меня похоронили живьем, и все это какие-то мои сны, зуд мозговой коры.
– Зайди в MTL, в московский список, там трансформеры разбиты на отдельные копии. Они так тестируют на себе механизмы адаптации – какие приложения и плагины стабилизируют психику, а какие ведут к самоубийству. Ибо нет ничего проще, чем себя стереть. У нас у всех саднит одно и то же чувство.
Гжесь инстинктивно поискал объективом лицо SoulEater'а, но там был только дисплей – который продолжал проецировать мировую карту трансформеров.
– Вы над многим успели подумать за эти три недели.
– А ты где болтался?
Гжесь мрачно блеснул лампами.
– Впал в депрессию, замедлился до летаргии.
– Ну а другие наоборот – ускорялись, насколько проц позволял. Мы тебя опережаем на три депрессии.
SoulEater39 внезапно обхватил Гжеся паучьей лапой и оттащил его тяжелого меха в сторону. Он успел в последний момент – рядом вновь прокатился титановый грузовик, который запросто раздавил бы Гжеся в лепешку.
– Папа, кто видел моего папу?
Гжесь сделал зум на дисплей громогласно стонущего грузовика. Там сменяли друг друга семейные фото и видео, мемы с котиками и Эрик Картман.
– Ребенок.
– Есть немного и таких. Если у тебя есть выбор, кого ты заайэсишь перед лицом всеобщей гибели? Сперва всегда спасаешь детей, это рефлекс, вшитый в ДНК. И только потом себя.
Пожиратель показал на разноцветные точки на американском континенте. Из-под последнего меридиана логинилось несколько десятков таких малышей.
– Калифорнийские Сироты.
– И кто их опекает?
SoulEater покачался на месте (лапы вверх, лапы вниз).
– Мы, – и он спроецировал Гжесю логотип Козликов: путаницу сцепленных рогов, переходящую в линии интегральной схемы. – Гильдия.
В это мгновение Гжесь понял, что его вербуют.
– Я даже имени твоего не знаю.
– Знаешь. SoulEater39.
– Но вы можете нагуглить всю мою жизнь, а я о тебе…
– Что? А я, по-твоему, могу быть в тебе уверен? Что с того, что ты сообщил нам свои имя и фамилию? Думаешь, до тебя таких не было?
– Каких? Тех, кто выдает себя за кого-то другого?
– Тех, кто выдает себя за людей.
Гжесь почувствовал себя как тогда на улице во Владивостоке, увидев свое и вместе с тем чужое отражение в стекле. На его глазах рука Бога подменяла мир, сценарий за сценарием, персонажа за персонажем.
– В смысле?
– Копии, боты, старые айэсовые аватары, черт их знает. Они подделываются под умерших. Это несложно – миллиарды личностей из архивов Гугла и соцсетей на выбор.
– Так как вы их в конце концов отличаете?
На экране паука потянулся и захрапел Большой Лебовски .
– Никак.
– Но ты ведь веришь мне, что я не вру, раз хочешь взять меня в гильдию именно из-за моих умений, памяти, опыта?
– Я с тобой разговариваю. Будет работа – ты с ней справишься, или нет. А что там у тебя внутри – какое это имеет значение?
Гжесь таращился астигматическими объективами на красно-желтого паука и чувствовал, как у него в желудке (которого не было) тяжело переворачивается съеденное (он ничего не ел).
– Если все так просто – почему ты так держишься за этот ник? Ты вообще человек?
– Что за вопрос? А ты?
– У тебя есть сознание?
– А у тебя?
– А у тебя?
– А у тебя?
– А у тебя?
– А у них?
– Ну так есть у тебя сознание?
В ответ SoulEater39 пустил на своем экране «Казика на Живо». Из динамиков ударило хриплое: «ИМЕЙ СОЗНАНИЕ! ИМЕЙ СОЗНАНИЕ! ИМЕЙ СОЗНАНИЕ! ИМЕЙ!»
– Дорогой мой Гжесь, мы все трансформеры. И мы не понимаем природу этой трансформации, InSoul3 не считывал мозг целиком, лишь какие-то поверхностные токи, тень структуры, лишь бы сделать хорошего бота-аватара; остальное – читы и мошенничество. Ты же знал. Не было никакого прорыва в цифровизации разума, никто не придумал способа превратить IS3 в магического психопомпа. Все люди погибли двадцать три дня назад. Остались только мы.
«ЧТО ЭТО ЗА ЛОЗУНГ? ЭТО ОБМАН!»

Фрэнсис Рори с порога эмотировала ему многоэтажные выражения почтения и любезности. Будто мастерскую скульптора посетила самая страстная его поклонница.
– Мы, случайно, не встречались в Африке?
– Я проспал Африку.
Гжесь, естественно, прибег к метафоре, трансформеры пока что не дождались хорошего плагина для сна.
Когда «Роял Альянс» с «Саламандрами» работали над реактивацией солнечных ферм Ганы, Гжесь как раз пребывал в середине очередной депрессии, и тактовая частота у него была медленнее, чем у часов с кукушкой. Впрочем, он до сих пор не понимал, каким образом темп процессинга может влиять на внутреннее состояние выполняемой программы.
Фрэнсис появилась у него в подземельях башни «Айко» в серийном сексботе «Хонды», «Гейша IV»; здесь, в центре Токио, королевские не располагали столь большим выбором мехов. Когда она грациозно присела перед плюшевым загоном ириготи, а в аэродинамических округлостях пластика и стали ее бедер, шеи, плеч засверкали эротические фантазии старых фетишистов Ниппона – графика Масамунэ Сиро и суйбоку-га, – Гжесь остро ощутил отсутствие эндокринной системы. Никакие гормоны не кольнули его в сердце, и ничто не подпрыгнуло между ног.
До чего же редко встречались настоящие женские трансформеры! Гаджетами, подобными InSoul3, пользовались в основном игроки-мужчины – даже если они играли женскими аватарами.
SoulEater39 в четвероруком медикусе «Сони» заглянул лишь на минуту, чтобы символически поручиться за Фрэнсис.
– Мне срочно нужно на Кубу, у меня нет времени.
– Ты ведь хотел увидеть стадный интеллект рыбной ловли?
– Гм?
Гжесь протолкнулся в своем «СтарТрупере» мимо Фрэнсис. Нагромождение движущегося металла, видимо, привело в замешательство ириготи, которые сбились в тесную стайку и спрятались за коробки с подсистемами игрушечной электроники.
Гжесь протянул к ним руку, мигая светодиодом на конце пальца.
Тоторо осторожно выдвинулся вперед.
– Я учу их световым последовательностям. Еще они оказались чувствительными к радиосигналам. Но это, в свою очередь, для меня чересчур головоломные эмоты.
– Они заряжаются по USB?
– В городе осталось множество открытых публичных слотов, в кафе и торговых центрах, и «Роял Альянс» закачивает туда энергию, так же как для ламп и компов. Ириготи распознали те места – ну, знаете, как звери запоминают все водопои в окрестностях – и перемещаются между ними по Токио. Они в очередной раз едва меня не растоптали, застигнув врасплох, и я начал в конце концов следить за этой суточной циркуляцией плюшевых мишек.
– Зачем?
– Буду их отлавливать.
Гжесь разжал, сжал и снова сжал стальной кулак, и Тоторо неуклюже вскарабкался ему на плечо. «СтарТрупер» встал, выпрямился, и остальные плюшки, выбравшись из-за коробок, развернулись кривым веером вдоль стены.
– Видите? – Гжесь высветил на своем экране горизонтальную проекцию помещения с обозначенными на ней позициями ириготи. – Это единый разум, нейросеть на высокочастотных диапазонах.
Фрэнсис попыталась погладить грязную шкурку Тоторо. Полимерные пальцы сексбота скользнули по синтетической шерсти игрушки, и Гжесь почувствовал, что ему недостает очередной ключевой железы.
Это уже была не меланхолия – его захлестывала смешанная с горечью зависть. И кому он завидовал? Самому себе из прошлого. И даже не себе, а воспоминанию о том Гжесе, так что на самом деле кому-то другому.
– Anyway. Я так развлекаюсь.
Фрэнсис испытующе взглянула на него, то есть изобразила взгляд: с поворотом головы, мимикой лица-маски, сосредоточенностью во взоре, all human.
– Мы над этим думали. Не следует ли нам ради душевной гигиены привыкать к некоей разновидности тамагочи, заменителю животных?
Гжесь вспомнил блюз в «Тюо Акатётин».
– Мы все это чувствуем, даже если в том не признаемся – как вот этот крутой тип, – он показал на SoulEater'а. – Будто что-то от нас оторвали, будто чего-то нам недостает.
– Тела?
– Я не про тело. Я про то, что внутри, что не продралось сквозь сканы IS3.
Фрэнсис ущипнула Тоторо за брюшко. Ириготи беззвучно чихнул.
– Допустим, душа осталась на проводах, не пробилась через айэс. Как отличить? По каким признакам узнать? Где тот образец, человек из Севра, чтобы приложить нас к нему и сравнить?
Гжесь повернулся к ириготи. Хелло-Китти и Букашка стояли друг напротив друга у стены со стеллажами и повторяли все жесты и хореографию разговора «СтарТрупера» «Михара Ясухиро» и сексбота «Хонды». Хелло-Китти щипала воздух, а Букашка сверкал глазами и мордочкой.
– Интеллект рыбной ловли – сама взгляни. Они должны были стать друзьями-обнимашками для детей Японии. Им вложили в процессоры именно такую нейроархитектуру, столь пластичную, чтобы они могли постоянно учиться у своих владельцев, каждый у одного ребенка, того, для которого их купили. Чертам его личности, поведения, настроению, привычкам, капризам, эмоциям. Братишки и сестренки для единственных детей в семье. Отдельные ириготи не превосходят по интеллекту ящерицу, но когда после Погибели они начали объединяться в стаи – сколько в Токио может быть таких игрушек, миллион? – и модифицировать объединенную нейроструктуру в отсутствие хотя бы одного человека… Как те глубинные сети – Пожиратель, скажи, вокруг чего, вокруг кого они оплетаются?
SoulEater спроецировал им распятого Христа и анатомированную лягушку.
– Вокруг тебя?
– Уличная стая прокатится и не заметит, для стаи я лишь мелкая неровность почвы. Но если бы я начал с одной или нескольких игрушек, постепенно расширяя сеть, наматывая ее на себя, будто вату на палочке…
Гжесь поставил Тоторо на стол у монитора, и плюшка сразу же начала выстукивать что-то на клавиатуре. Они посмотрели на экран: случайный набор символов.
Гжесь эмотировал пожатие плечами.
– Он тоже не человек, я знаю, и не пес, не кот, не хомяк. И тем не менее – нечто иное, не я, кто-то другой.
– Миллион ящериц.
Она что, издевается? Не понять – динамик настроен на нейтральный тон.
Фрэнсис осторожно отодвинула Тоторо, а затем вручную ввела IP и длинный код RioBit.
– Прошу – проверь.
– Сейчас?
– Сейчас.
SoulEater39 кивнул ему угловатой башкой.
Это весьма важный вопрос, пожалуй, самый важный пункт этикета трансформеров – доверие к чужому харду. Не откроется ли там вдруг некий черный ход, через который в твой разум впишется Зараза? Особенно если учесть, что ее природу пока что так и не выяснили. Методом проб и ошибок была проведена безопасная граница: файлы меньше чем в семьдесят мегабайт не грозили инфекцией. По крайней мере, так можно было свободно эмотировать изГугла. Но не более того.
Никто, естественно, не переносится на процессоры самих роботов, они слишком слабы, чтобы вынести на себе груз всего нейрософта стандарта IS3. Открывается лишь постоянное соединение с роботом, с миллисекундной обратной связью. Но и таким образом в первые дни после Погибели немало трансформеров безвозвратно испортились.
– Окей.
Гжесь припарковал «СтарТрупера» на серверах мастерской. Ему не требовалось ничего делать, переключатель соединения был прямо в его мыслях. Проверив протоколы приватности, он перебросил на себя сенсорику с IP Фрэнсис – картинка и звук в порядке – и наконец облачился в нового робота целиком.
Они находились в лишенных окон, но ярко освещенных складских помещениях, заполненных коробками, пластиковыми контейнерами и стеклянными бутылями. RioBit опознал контроллеры «Цифера 4.2» от «Дженерал Электроникс» – офисного человекоподобного робота, производство которых началось перед самой Погибелью. Рядом в своем «Цифере» стояла Фрэнсис Рори. Обе машины отличались друг от друга только цветом корпуса на плечах; это была модель унисекс.
– Туда.
Они прошли по коридору к лифту. Тот работал, повсюду светились широкие полосы светодиодов, помещения почти блестели чистотой – Гжесь почувствовал себя как на экскурсии в научную фантастику времен детства.
Матерница не отвечала на пинги, он не видел даже тэгов дверей и порогов. В холле третьего этажа сумел прочитать в зуме содержание старых листовок, приколотых к пробковой доске – объявления о приеме в докторантуру. Они находились в МТИ.
– Неплохая скорость передачи.
– Наш спутник.
Фрэнсис высвечивала световые последовательности, открывавшие очередные двери.
Они вошли в громадную лабораторию, до потолка забитую замысловатой медицинской аппаратурой.
– Ого.
– Теперь понимаешь? Каждый спец по харду для нас на вес золота.
Лаборатория была столь обширна – стеклянные перегородки вместо стен, а за ними очередные ряды центрифуг, секвенсеров, стерилизаторов, диффузоров, спектроскопов и микроскопов, – что Гжесь не сразу заметил в глубине зала какое-то движение: два меха «Дженерал Электроникс», крутившихся возле шкафов IBM.
Заметив их, он, однако, сразу же почувствовал в их движениях нечто неестественное, то есть – нетрансформерное.
Он эмотировал нахмуренные брови.
– А они?
Фрэнсис эмотировала долгий вздох.
– У нас нет людей. Я уже не о спецах, а о лояльности к гильдиям и альянсам.
– Кстати, мне не удалось нагуглить – ты ведь фрилансер?
– Этот проект может быть только фрилансерским, если в нем есть хоть какой-то смысл. Поэтому я разговариваю непосредственно с SoulEater'ом и с тобой, а не с королевским советом, даже не с Козлами. Есть я, есть Чо, который при жизни работал здесь ассистентом в отделе грантов, и есть Лагира, постдокторант из Сан-Пауло. А теперь ты.
– А они? – Гжесь показал на двоих мехов в другом конце лаборатории.
Теперь Фрэнсис эмотировала пожатие плечами.
– Себя я копировать не стану, а никому другому доверять до сих пор не могла. Что мне оставалось? Боты, проверенные в сражениях и квестах. Вон тот – некромант двадцать четвертого левела из корейской AMMORPG, а тот – Ловец Астероидов из космооперы «Близзарда».
– Почему он так странно ходит?
– Я подключила ему скиллы для моторики из китайской оперы уся. Обычно он летал на бустерах экзоскелета, в основном в невесомости.
– Одно слово – деградация.
– И гравитация. В общем, падение.
Гжесь хотел рассмеяться и по-дружески толкнуть Фрэнсис локтем, но все закончилось металлическим лязгом, от которого по всей лаборатории разошлось холодное эхо.
– Sorry.
Он высветил гифку флип-флапа.
Но Фрэнсис уже опережала его на два шага, во всех смыслах.
– Ладно. Смотри. Нам нужно вот такое.
Гжесь подошел и позумил на корпуса машин с габаритами промышленных холодильников.
– Окей, я нагуглил эту линию продукции «Полигена», высокотемпературный химический синтез, но не вполне понимаю…
– Теорию мы как-нибудь скопируем из баз научных работ, но нам нужен кто-то, кто занялся бы самим хардом, начиная с тупого охлаждения и очистки контуров. Никто из нас не понимает, как, собственно, все это работает – лишь то, что мы должны получить на выходе.
– И что вы должны получить?
– Жизнь. Человека.
Полное замешательство.
И Гжесь эмотировал полное замешательство.
– Гм?
– Не уцелели никакие органические соединения, так? Выжгло всю белковую химию, – Фрэнсис подошла к Гжесю и уменьшила громкость динамиков. – Но подумай – откуда вообще взялась на Земле органическая жизнь? Откуда? Из неорганической химии. Вначале был только горячий бульон из химических элементов и миллионы лет бурления высоких и низких энергий. И вдруг – бах: РНК, ДНК, клетки, растения, животные, рыба вылезает на берег, вуаля, Хомо сапиенс. А ведь нам вовсе незачем повторять весь этот процесс шаг за шагом. До Погибели биохимики уже синтезировали цепочки дезонуклеотидов. Кубики уже готовы, вся эта химия изначальных компонентов, переход от неорганики к органике. И есть рецептура – точные карты ДНК из «Human Genome Project». Нужно, естественно, синтезировать также саму яйцеклетку и подготовить матки в инкубаторах, но эта технология тоже уже существовала. Существует.
Фрэнсис говорила, а Гжесь стоял мертвой металлической глыбой – слушал и думал.
– Не получится.
– Почему?
– Чтобы жить, биологический организм должен иметь вокруг весь мир биологии. Поправь меня, если ошибаюсь, я не биолог, но кое-какие книжки читал. Самое простое: бактериальная флора в желудке. А что с питанием? Человек потребляет в том числе и белок, килограммы другой жизни. Тонны, сотни тонн в масштабах лет. Не получится.
Она спроецировала ему присевшую в реверансе придворную даму в бальном кринолине.
– Естественно. Весь мир биологии. В том и суть. Годы работы. Берешься?
A machine-made man. Сделанный Злым Богом ресет, после которого все становится наоборот – роботы создают человека. Подняв металлическую лапу, Гжесь провел острым краем пальца по гладкому блестящему корпусу синтезатора РНК/ДНК, нажимая все сильнее, пока не появилась царапина – metal on metal, пронзительный скрежет, от которого заболели бы уши (если бы у него имелись уши).
– Берешься?

Он любил прогуливаться по пустым и естественным образом безлюдным океанским пляжам и любил крыши небоскребов Минато. У него имелась простая программа для подъема по лестницам – Гжесь запускал меха наверх на сто этажей, а сам возвращался в робота лишь тогда, когда тот уже взбирался на вершину. Ночью город с этой поднебесной перспективы выглядел как обгоревшая почтовая открытка из Токио – большие неправильные пятна полной темноты, и лишь местами вспышки реклам, неонов, огромных ЖК-экранов, несколько 3D-лазеров и фрагменты освещенного лабиринта улиц. Пока «Роял Альянс» контролировал электростанцию в Хамаоке, гигаватты продолжали поступать в эти пустые пейзажи; королевские трансформеры раз за разом голосовали за освещение безлюдного мегаполиса. В полностью обесточенным городе у них не выдержала бы психика.
Гжесь любил подходить своим мехом к самому краю крыши, чувствуя, как вздрагивают гироскопы от любого порыва ветра, и с обрыва этой монументальной пропасти наблюдать за жизнью мертвого города, urban zombie. В одну из ночей он заметил движущиеся красные точки в небе над небоскребами – это Патагоны запустили себя воздушными дронами в районы РА. В другую он сделал еще шаг вперед и полетел на мостовую, записывая весь полет миллисекунда за миллисекундой.
Он начал ходить в ночные патрули в окрестностях башни «Айко», когда Патагоны и «Черный замок» ограбили ему третий секс-шоп подряд; запчасти для «Хонд» тоже когда-нибудь закончатся. До сих пор он не придавал значения территориальным стычкам между альянсами, но теперь ежедневно проверял карты воздействий и доклады о встреченных на территории РА чужих мехах, тревожные сигналы матерницы Токио. Взяв Плевательницу и дополнительные батареи (все равно он не ощущал их веса), отправлялся на долгие прогулки. Под ребристым металлом ног хрустели кости японцев и более мелкие остовы электронных гаджетов и пластикового мусора. Наконец из-за небоскребов Сиодомэ выплывало жирное солнце, и Гжесь мог отметить галочкой очередную ночь холодного одиночества. (Хорошего плагина для сна они все еще не дождались.)
Так крутился механический календарь Постапокалипсиса. «Патагония» и «Black Castle» начали драться между собой, сексбот против сексбота, кулаком в полимерную рожу. Кто-то в «Тюо Акатётин» распространял слухи о покушении на электростанцию Трех Ущелий. Сошли с орбиты и сгорели еще два спутника связи. В 1011 ПостАпо некий Эрнесто Игуарте из Патагонов впал в тяжелую шизогению и начал копировать себя без остановки, забив все сервера «Патагонии» и выплеснувшись на машины «B &amp; B». Очередные альянсы отключались от открытой спутниковой сети. IRS якобы обстреляла какую-то установку на побережье Новой Зеландии. Гжесь скопировал себя в соседний дисковый раздел и вел многочасовые беседы с самим собой. Потом один из Гжесей стер себя начисто.
Он все так же любил прогулки по ночному Токио. В движении была жизнь, движение было жизнью. Какое-то время он пытался учить японский, но сдался. И все-таки – чужак в чужой стране. Вокруг некие символы, лица неких политиков, некие лозунги, все слишком странное, отдаляющееся, отталкивающее, замедляющееся. Ксеноархеология. Он остановился перед витриной магазина с париками, очками и костюмами Элвиса Пресли, подогнанными под азиатские размеры. Узкоглазый Пресли, зацикленный на экране во время выступления в Лас-Вегасе, скалил флюоресцентно-белые зубы. Гжесь все стоял и стоял, и не мог оторваться, что-то зациклилось в нем самом, будто все ветви алгоритма вели к одному и тому же узлу, к желтокожему Королю Рока – пока не получил по башке стокилограммовым молотом и не влетел в магазин через разбитое стекло витрины.
Это оказался не молот, а лапа промышленного «Шмитта». Красно-зеленый мех с ассиметричным каркасом, растоптав экраны, парики и очки, готовился утрамбовать Гжеся в лепешку. В витрине он не помещался, распоров потолок своей шипасто-иглистой головкой, на побоище сыпались штукатурка и гипс. Гжесь даже не знал, то ли это кто-то из «Черного замка», то ли из Патагонов. Он послал тревожный пинг на частоте РА. «Шмитт» размозжил ему только что установленную ногу, а затем выстрелил из-под кулака в «СтарТрупера» от «Михара ясухиро» собственной сеткой Фарадея. Он был в полтора раза больше и вчетверо тяжелее, «СтарТрупер» уже не смог бы подняться из-под его громады, так что Гжесь решил разлогиниться и как можно скорее вернуться к себе в бронированном «ДриллМастере» от «Дженерал Электроникс».
Гжесь не заметил, когда потерял Плевательницу, скорее всего, когда летел сквозь стекло витрины, и сообразил, что к чему, лишь увидев Тоторо и двух Винни-Пухов, перепрыгивающих с манекена Элвиса на плечи «Шмитта» и набрасывающих на меха сетку Гжеся на Проводе заземления. «Шмитт» замахал лапами, пытаясь сбросить плюшек, но через витрину, по полкам и манекенам тут же хлынула вторая и третья волна ириготи. Через пару секунд уже два десятка плюшек – вся нейросемья Гжеся – скакали, топотали и плясали на промышленной громадине. Кто-то из них, вероятно, также нажал на спуск Плевательницы; они не ждали заземления и отсечения сигнала, лишь прожгли робота навылет, как это привык делать Гжесь.
«Шмитт» грохнулся на пол будто поверженный памятник, выбив похожую на гроб дыру и придавив одного покемона. Гжесь осторожно извлек его, проверил ножки и ручки, покрутил головкой. Другие ириготи облепили «СтарТрупера» от колен до плеч, попискивая по-своему и жестикулируя не то по-обезьяньи, не то по-человечески.
– Только меня не задушите.
Гжесь поднялся на одной ноге. Малыш Тоторо протянул ему лапку, словно предлагая помощь-опору роботу весом в полтонны. Гжесь эмотировал иронический смех. Интеллект рыбной ловли! Ответил зеркальным жестом, и они вышли на предрассветную улицу: одноногий «Михара ясухиро», опирающийся на Плевательницу, и вцепившийся в его стальной палец пузатый Тоторо, а за ними озорная стая остальных Гжесевых отпрысков.

10К ПостАпо

Первая война трансформеров разразилась за ресурсы, как и предсказывал SoulEater. Разразилась, прокатилась по всей Земле и угасла – каждый уже в точности знал, кому принадлежат все действующие серверные и электростанции.
В 4529 ПостАпо с карты мира исчезла последняя белая точка. Ни один трансформер не был в состоянии обеспечить себе в одиночку постоянный ремонт харда и бесперебойное питание.
– Мы вступаем в феодальный период, – шутил Гжесь. – Вместо крепости на холме – кузница роботов.
В 7899 ПостАпо что-то отказало в последнем из спутников связи, отражавших до этого сигнал над Атлантическим океаном. Протянутые по морскому дну кабели сдались еще раньше – мелкие ремонтные работы, которые систематически проводили люди незаметно для миллиардов интернавтов, прекратились в день Погибели, и неизбежное накопление вызванных обычной энтропией дефектов победило одну за другой все трансокеанские линии. Инженерные работы в морских глубинах – одна из тех вещей, за которые нет смысла браться, не имея за спиной всей цивилизации.
Соответственно, трансформеры могли забыть о свободном логине в мехов в любой точке мира. Гильдии и альянсы уже превращались в обычные нации, объединенные не только языком и культурой, но также временем и местом.
GOATs и «Black Castle» поделили между собой Токио и его электростанции, объединившись, разбившись на фракции и снова объединившись. Теперь они в самом деле были японцами.
Гжесь не заглядывал туда восемь с лишним лет и крайне удивился, когда Сияющий Рассвет объявил ему о прибытии Дагеншелла.
– Таракан, – сказал Сияющий Рассвет. – Бррр!
Бычки всех своих неместных гостей упаковывали в конвейерных мехов «Дженерал Электроникс» серии «Бург I», больше напоминавших двуногих скарабеев, чем гуманоидов. «Dwarf Fortress» продавала их всем транснациям Америки вместе с запчастями, то была единственная модель, производство которой удалось снова запустить и поддерживать – с перерывами – начиная с 8488 ПостАпо. Сияющий Рассвет и прочие общительные векторы развили в себе глубокое отвращение к этому дизайну. Гжесь предполагал, что это как-то связано с их травмой после атаки Республики Игуарте на Ферму в последние дни войны.
Дагеншелл размашисто вошел в сад, поводя вокруг черными панелями жучьих крыльев. Солнце клонилось к закату, по зарослям и грядкам шуршали зеленые тени.
Сияющий Рассвет спрятался за виноградной лозой, швыряя в Дагеншелла камешками из-за рахитичных стволов яблонь.
– Может, сразу собак на меня напустишь? – загрохотал Дагеншелл.
– У нас пока нет собак.
Гжесь выпрямился, отцепив усик USB от линии опрыскивателей. Он работал здесь в специализированном «Мандрейке II-А», на шести богомольих лапах, с выдвигавшимися из-под корпуса батареями сельскохозяйственных орудий. Корпорации стремились заменить автоматами в том числе фермеров, перед самой Погибелью в это вкладывались немалые средства.
Гжесь эмотировал рукопожатие. Дагеншелл эмотировал вечер за пивом. Гжесь эмотировал стол и стулья. Они стояли в саду друг напротив друга, будто сидя.
– Янки Бычок Менгеле.
– Желток вампир камикадзе.
Они в унисон эмотировали хохот.
– Я его съем съем съем, – запел Сияющий Рассвет.
Дагеншелл высветил вопросительный знак.
– Тебя как раз съедают, – Гжесь показал на приближающихся к ним с севера сада измазанных в грязи талисманов-франкенштейнов, плюшевых уродцев, собранных из десятков механических игрушек самых разных культур и времен. – Завтра они будут тобой говорить и тобой ходить, с утра до вечера.
Черный таракан дернулся, будто по нему прошла дрожь.
– А можно где-нибудь, где не подслушивают?
Гжесь показал манипулятором на свою спинную пластину.
– У меня постоянная связь с Визнером.
В настоящее время Гжесь использовал для процессинга сервера медиалаборатории МТИ, с дополнительным бэкапом «B &amp; B» в переносных контейнерах серверной Гугла под Бостоном.
Северная Америка держалась на наземных линиях, от Калифорнии до Новой Англии. Гномики уже производили световоды, да благословит их Интел.
– Я ведь знаю, что ты не сидишь в этом богомоле, и я не болтаю тут с каким-то Игуарте; но ведь тебе можно доверять?
– А ты? Откуда живешь? Не из Токио же?
– Долгая история. Не слышал? Мы в конце концов подняли в воздух трансокеанские дроны. Я скопировался на флэш. Вместе с делегацией. Первый рухнул где-то возле Гавайев – это далеко не «Донтредеры», о нет. Но во второй раз мы поймали воздушный поток на двенадцати километрах, и нам повезло. Теперь сидим на компах гномиков, сюда я теку, скорее всего, по той же связи с Кембриджем, что и ты.
– Довольно-таки крупное событие, странно, что не было в новостях.
– Сейчас расскажу, только этих убери.
Ириготи сыпали меху Дагеншелла песок в шестерни, совали палочки в его суставы и между стальных сухожилий.
– Идем.
И два трансформера – таракан и богомол – со скрежетом и лязгом потопали следом за заходящим солнцем, в то время как десятки маленьких механических грязнуль кружили вокруг, будто рой самых заурядных насекомых.
В воздухе жужжали поблескивающие серебристым и лиловым крошечные дроны, миниатюрные роботы конвейерного производства для опыления растений, которых не могли опылить пока не воскрешенные насекомые.
Дагеншелл подозрительно таращился на ириготи всеми линзами.
– Я им не нравлюсь или что?
– Зависит от вектора.
– Гм?
– Побудешь с ними немного – научишься распознавать.
– Знаешь, что стало с остальными такими же плюшевыми сморчками в Токио?
– Что?
– «Большой Замок» их окольцевал и переделал в разведчиков.
– Всех?
– Что ты, большинство развалилось раньше без ремонта.
– Портятся они быстро, это точно. Порой целый день приходится тратить на их починку.
– Зачем такие мучения?
– Не убью же я их.
Дагеншелл эмотировал человека с головой свиньи.
– Кого не убьешь?
– Не знаю, но понимаю, что это было бы убийство. Видишь тот вектор? Я называю его Сияющим Рассветом, потому что он всегда полон энергии летнего дня, заряжает меня, как радуга и соло на гитаре.
– Почему «вектор»?
– Потому что важны не сами ириготи, важна их конфигурация. Подели мозг на двести частей и собирай их в разных комбинациях по двадцать, тридцать, сорок. Каждый раз будет получаться другая личность.
Они вошли в длинный гараж. Гжесь припарковал «Мандрейка» под ремонтным колпаком и вышел из тени в облике старого «СтарТрупера» (модель, идентичная японскому «Михара ясухиро»).
Оба поднялись по внутренней лестнице на крышу главного здания Фермы, под треугольные панели солнечных коллекторов. Ириготи за ними не последовали – лестница была слишком крутой для большинства игрушек, составлявших этот вектор; тот обладает инстинктом самосохранения и по собственной воле не разложится.
Гжесь выдвинул датчик воздуха, эмотировал вздох и сказал:
– Ладно, мы в привате.
И тогда Дагеншелл, не тратя зря времени, заявил:
– Нам придется сбросить атомную бомбу на «Патагонию».
– Чего?
– Другого выхода нет. SoulEater сейчас переманивает IRS. Будет коалиция: мы, то есть обе Японии, и королевские из Европы, и Бычки, и гномики, и, может, «Рекс», может, «Саламандры». «Патагония» пошла за «Малым Замком», они напустят на вас все дроны России и Бразилии. Единственный выход – превентивно разбомбить их серверы. Но все эти попрятанные в шахтах баллистические ракеты давно проржавели и при попытке пуска в лучшем случае проделают в земле дыру размером с Морию. Только подводная лодка-дрон IRS на ходу.
– Это же полнейшая дичь!
– Знаем. Можешь предложить другой выход? Слушаю.
– Убедить Патагонов.
– Даже если сейчас ты их убедишь, то где гарантия, что вскоре там снова не победит фракция «Тяжелого металла»? А «Малый Замок» вообще не убедить, забудь.
– Верно, «Малый Замок» еще те фашисты.
Оба эмотировали тяжкие воспоминания. Черные треугольники отражали над мехами золотистое сияние засыпающего солнца. Ветер принес зеленый листок, прилепив его к броне на плече «СтарТрупера». Гжесь коснулся этого растения-реликвии острым как игла кончиком пальца, после чего эмотировал очередной вздох.
«Тяжелый металл» проклюнулся в постах на форумах «Книги Судного дня» – позднего осколка MTL, где выступали прогрессивные трансформеры – в отличие от трансформеров-консерваторов, то есть «цеплявшихся за жизнь».
Для металлистов – то есть тех прогрессистов, которые в полной мере приняли как должное трансформерное существование в мехах и компьютерах – Гжесь и весь проект «Генезис 2.0» являлись примером фундаментального консерватизма, трансформерной отсталости и темноты.
«Тяжелый металл», в основе которого лежали также идеи «Бога Ресета» и эльзасский антигуманизм, провозглашал безусловное господство харда и необходимость полностью и необратимо оставить позади биологическую жизнь. Погибель лишь ускорила неизбежное, говорили металлисты, мы не можем теперь вернуться на уровень неандертальцев и вонючего мяса. А что делают Бычки в «Генезисе 2.0»? Крутят назад колесо истории.
«Patagonia Riders», крупнейший альянс Южной Америки, постепенно поглотивший все другие тамошние гильдии и всех фрилансеров, в конце концов стал настолько многочисленным и внутренне разнообразным, что при очередных голосованиях своих членов не раз принимал противоположные стратегии и политики, меняясь как хамелеон. Патагоны также меняли своих лидеров чаще, чем масло в мехах; какое-то время от их имени вели переговоры даже лебнеровские разговорные боты.
А «Малый Замок», напротив, появившись как отдельный альянс после раскола в «Black Castle», всерьез подсел на «Тяжелый металл». На протяжении последних 4К он имел одного и того же лидера, Анемозу Кватро. К тому же ходили слухи, что некоторые трансформеры «Малого Замка» полностью переносились на все более мощные процессоры мехов, по образцу «Стремящегося к Бесконечности» Игуарте приковывая себя к единственному металлическому телу.
Гжесь считал металлистов деградировавшей кликой вдохновенных идиотов. Вслух он этого не говорил, но подозревал некое загрязнение их софта, слишком глубокое касание Заразы или неправильное функционирование IS3 еще во время считывания перед Погибелью.
«Тяжелый металл» был не мировоззрением и не политическим убеждением – это была религия, извращение и операционная система души.
– Но почему именно для вас это так важно? Почему именно сейчас? «Малый Замок» грозился уже давно.
– Пучина подступает нам к горлу. Либо вы быстро возьметесь за жизнь океанов, либо нас окончательно зальет.
«СтарТрупер» взглянул на юг, где плыли темными волнами высокие нивы зеленой травы, впервые столь пышной за двадцать семь лет.
Прошлой весной наконец прижились сорняки и цветы, а с более далеких камер Гжесь скачивал картины, свидетельствовавшие, что ветер уже успел разнести их семена по большей части Новой Англии. Цветы! Он все еще машинально делал зум на каждый более яркий проблеск среди монохромных стеблей злаков.
Вытянув над травой руку и показывая на темную линию на горизонте, он эмотировал величественный полет орла.
– Те леса – видишь? – стоят мумифицированные уже четверть века, и это наша цель на нынешний и будущий год. Сперва Чо выпустит грибы и бактерии, и мы наконец разложим трупы деревьев. А потом на этом удобрении вырастет свежий лес, с цифровой ДНК.
Дагеншелл наклонился за край крыши, глядя красной линзой на накрытый вуалью длинной тени здания Фермы сад, на кривые и хрупкие ростки яблонь, слив, шелковиц, каштанов, сосен, кленов.
– Пока что у вас не особо получается.
– Поговори лучше с Чо, ты сам не понимаешь, о чем речь, это целая генетическая магия. Я тут занимаюсь ремонтом опрыскивателей и мешаю в кадках искусственное говно.
– Вот именно! – «Бург» выпрямился и вывел на дисплей быструю климатологическую симуляцию, электрические спирали облаков, спринтерский пульс океанических течений, восходы и заходы Солнца. – Такие вещи ускользают от их внимания, поскольку речь идет об инженерных масштабах. Ты это понимаешь, я это понимаю, но не талмудист ДНК, который даже меха на себя не наденет.
Винсент Чо славился своим отвращением к человекоподобным роботам. Металлисты не могли решить, следует ли считать его хардкорным прогрессистом или же, напротив, белковым ультраконсерватором. Чо – тайный агент Бычков и главная причина союза проекта «Генезис» с альянсом «Bull &amp; Bull» – с самого начала сидел на серверах Гугла, пользуясь самое большее дронами-насекомыми, лабораторными манипуляторами и матерницей. Он мог неделями пребывать в симуляциях химии углерода и виртуальных эволюционных играх.
Гжесь склонялся к мнению, что в своем нынешнем состоянии Чо стал в стократ лучшим генетиком, чем непосредственно перед айэсингом. Кто-то окрестил его «Стивеном Хокингом трансформеров», и так оно и осталось.
– Иди с этим к Рори, она разбирается в таких вещах. Политика, да?
– Планктон! – прогудел Дагеншелл, встопорщил солнечные крылья и завибрировал ими, создавая над Тихим океаном дискотечный стробоскопический эффект. – Планктон, сука, мех, а не политика!
Заходило солнце, «СтарТрупер» мало что мог разглядеть на экране «Бурга», но Гжесь прекрасно знал, что имеют в виду японцы. Пытаясь выиграть время, он эмотировал скребущую в затылке обезьяну.
Гибель жизни на Земле быстро привела к климатическим изменениям в масштабах, превосходивших все, что успела до этого натворить грязная человеческая цивилизация. Больше всего зла принесло исчезновение внешне наименее значительной составляющей: мелких морских организмов, о существовании которых прежде не знал никто, кроме микробиологов. В действительности же планктон связывал гигантские количества двуокиси углерода, извлекая ее из атмосферы и топя в глубинах. В отсутствие этого «насоса» уровень углекислого газа в атмосфере уже вырос почти втрое, подняв среднюю температуру на пять градусов Цельсия. Но тот же самый планктон выпускал в небо большую часть сульфида диметила, а именно вокруг него конденсируются облака, особенно те низкие и густые, которые забирают исходящее от поверхности планеты тепло. В мире без планктона облака над океаном стали явно темнее и поглощали значительно больше тепла – что добавило по крайней мере еще три градуса к парниковому эффекту. Полярные льды таяли будто в покадровом фильме, уровень моря поднялся почти на метр, а шесть лет назад остановился Гольфстрим. Япония со всеми ее чудесными роботами уходила под воду.
Разве что если в океанах вновь зародится жизнь.
Обезьяна поковырялась в носу и громко чихнула.
– Нам пришлось бы полностью перестроиться. Не человек и континентальная флора, но океанография. Не знаю, есть ли у них вообще в базах эти геномы.
– Есть, наверняка есть. А если не у них, то наверняка лежат где-то, запакованные на старых серверах. Только скажи, и половина королевских Козлов и «Большого Замка» сядут за исследования.
– Думаешь, это так просто? Ты вообще знаешь, как Чо это делает? – «СтарТрупер» обвел механическим жестом темнеющий ландшафт возрождаемой природы. – Ты знаешь, что сперва ему нужно воспроизвести в виде симуляции весь эпигенез? Все циклы поколений, гормональные среды и несуществующие биотопы? И под эти результаты он вручную подстраивает синтез ДНК и инкубацию. Ему пришлось бы внезапно переключиться с одной области на совершенно иную.
– Пусть скопируется.
– Fuck you and your tech.
– Вам просто все равно, вы забавляетесь мягкими человечками, но в душе вы металлисты, этакий «софт-металл» времен ранней «Патагонии».
– Я что, должен обидеться? – буркнул из глубины железа «СтарТрупер». – Да бомбите кого хотите, а мы будем заниматься своим делом. Те леса, которых ты, похоже, терпеть не можешь, – он снова повернулся в сторону южной дали, – они ведь тоже дадут вам много хорошего. Знаешь, почему сразу после Погибели – в первые дни, недели – внутренность континентов столь потеплела и высохла? Потому что воду из почвы в атмосферу испускают именно луга и леса, они так потеют, из листьев, листьями, тучами и дождем. Да и сама почва без связывающих ее растений подвергается эрозии до голого камня, что уже происходит. И никому до Погибели не пришло в голову составить карту геномов почвенных бактерий, а без них весь биоценоз – что двигатель без масла. Знаешь, сколько тут работы?
– Но насчет этих ваших лесов и лугов речь идет о десятилетиях. А нас заливает уже сейчас.
– Пожалуйста, иди, агитируй и выиграй голосование у Бычков.
– Ты прекрасно знаешь, что твой голос значил бы больше всего.
– Неправда, в здешних дискуссиях главенствуют Рори, Чо и Картер-Лагира.
– Но ты – молчаливая сила на заднем плане, тебе и глина в лапы.
«СтарТрупер» поднял металлические захваты, сжал их и разжал, и еще раз, и еще, будто удивленно проверяя, в самом ли деле он этими механическими лопатами слепил из грязи человека.
– Я только знаю, какой кабель воткнуть в какое гнездо.
– И на том стоит фундамент всех империй.
Загрохотала небольшая гроза – нет, то другой механический гул поплыл со стороны темнеющего заката, к которому подсознательно клонился Гжесь в своем старом мехе, присевшем, будто горгулья на крыше Фермы.
Быстрый зум – и он увидел: шлейф пыли на старой дороге и блеск полированного металла.
– Хочешь поразвлечься с талисманом?
«СтарТрупер» спрыгнул с крыши и зашагал к шоссе. Из Сада выбежали всей чумазой стайкой ириготи – уже, похоже, не Сияющий Рассвет, скорее Конь-и-Жаба.
Встав на обочине, Гжесь замахал рукой, как семафором, мигая голубыми светодиодами от плеча до запястья.
Мотор смолк, и мальчишка спрыгнул с седла. Мотоцикл был для него чересчур велик, человек едва доставал ногами до педалей и до земли, даже наклонив машину набок и криво припарковавшись (для него она была также чересчур тяжелой).
– Фредек, это Дагеншелл. Дагеншелл, это Фредек.
– Не Фредек, а Инди, – сказал Фредек (не Фредек).
Гжесь спроецировал Дагеншеллу карикатуру на доктора Джонса, напряженно уставившегося в маленький телевизионный экран.
– В его распоряжении все фильмы мира. Он как раз добрался до Индианы.
Инди покинул лабораторную матку в 4882 ПостАпо, и ему уже было почти четырнадцать лет. Как и остальной Первый Приплод (Марго, Дьябло, Сьерру и Нурми), его воспитали трансформеры альянса «Bull &amp; Bull» и цифровые архивы человеческой культуры; его кормила и баюкала матерница и больничные роботы-санитары.
В глубине сердца (ах, эти мясные метафоры!) Гжесь считал, что никто из Homo sapiens, синтезированных и выращенных в Первом и Втором Приплодах, не является человеком – так же, как не являются людьми трансформеры.
Но, естественно, способа доказать или опровергнуть данный тезис не существовало.
– Есть у тебя яблоки? У Терри они были жутко кислые, – Инди скривился, будто покемон, едва не вывихнув челюсть.
Гжесь отметил в мыслях (рабочий лог): когда тебя воспитывают исключительно мультики, ты приобретаешь мультяшную мимику и мультяшную психику.
Лишь Четвертый и Пятый Приплоды смогут расти среди органических людей, лишь Алиса и ее ровесники.
Но не переймут ли они от старших тот же карикатурный психософт? Можно ли будет вообще потом перезапустить «человечество 2.0» – или же детство этих нескольких сирот навеки определит всю новую культуру Homo sapiens?
– Придется тебе самому проверить.
Они направились в садовый сарай. Ириготи льнули к Инди, полностью игнорируя обоих мехов; Конь-и-Жаба превратился в Пинг-Понга, а потом в Гарфилда. Инди был в джинсах и светлой футболке, и игрушки успели изрядно испачкать его одежду, прежде чем они дошли до овощехранилища.
Мальчик откусил от яблока. Вокруг его шеи обмотался резиновый осьминог, а на локте повисла пластиковая обезьянка.
– Буэ-э… какие-то они… гм… мясистые.
– Это плохо?
– Мне не нравится. Невкусно.
– А откуда ты знаешь, какие они должны быть на вкус?
– Я видел, в Раю все ими объедались, срывали прямо с веток.
(Рай – в первую очередь голливудские фильмы.)
– А почему ты решил, что у них были такие же вкусовые сосочки?
– Винс говорит, что разницы нет.
– Да уж, Винс – первый повар.
«Генезис 2.0» достиг уже такого уровня разнообразия воссозданных из цифровых архивов ДНК флоры и фауны, что подростки из Первого Приплода, насмотревшись записей всевозможных кулинарных шоу, взялись за самостоятельную готовку. В итоге Гжесю неделями приходилось терпеть их причуды, требования и неожиданные визиты в поисках очередных необходимых ингредиентов для все более изысканных кушаний. Особенно дети не могли простить Чо и Гжесю то, что в своем плане восстановления природы те обошли стороной целую группу восточных приправ, овощей, плодов и деревьев Африки и Азии.
Гжесь мигнул боковыми светодиодами Дагеншеллу.
– Они взялись испечь американскую шарлотку. Кошмар.
«Бург» эмотировал многоточие.
Гжесь вспомнил легенды, которые рассказывал Дагеншелл в «Тюо Акатётин», вспомнил, с какой лирической тоской в синтезированном пискливом голосе он повествовал о виртуальном «Доме восходящего солнца», где трансформерам якобы возвращали все былые телесные наслаждения.
Он позумил на меха Дагеншелла.
«Бург» стоял как громом пораженный – каменная неподвижность, лишь объективы следят за маленьким человеком.
Гжесь уже замечал раньше подобное набожное почитание у трансформеров, впервые оказавшихся в своем мехе рядом с живым органическим человеком 2.0. Дагеншелла хватил тяжелый удар, но исключением он вовсе не являлся.
Инди грыз яблоки, сок стекал по его подбородку и шее, Инди жевал мякоть и глотал прожеванное, работала челюсть, пищевод, кожа шеи напрягалась, раздувались щеки, между зубов мелькал мокрый язык, Инди щурился, кривился, чавкал, утирал рот загорелым предплечьем – а у «Бурга» Дагеншелла едва не выскочили линзы из настроенных на максимальный зум объективов. Если бы этот мех был ему больше впору, Дагеншелл наверняка упал бы перед человеком на колени и облизал ему руку кончиком датчика.
В конце концов Гжесь оттащил его к кадкам с компостом.
– Неплохо он у нас получился, да?
– Гм?
– Симпатичный человечек. Признайся, – он толкнул металлом металл Дагеншелла с радушием бульдозера весом в полтонны, – ты приехал сам, поскольку знал что они крутятся тут у меня на Ферме?
Дагеншелл наконец перезагрузился.
– Успокойся, это все останется пустой забавой, если нам не удастся остановить чертову теплицу. На Земле, кипящей как Венера, никакого белкового человечества не будет. Так что предлагает Пожиратель Душ? Вы спасете нас от «Малого Замка» и «Патагонии», если мы возьмемся за жизнь океанов?
– Мы так или иначе вас спасем, за кого ты нас принимаешь?
– И что, прямо так, без шантажа, без подкупа?
Дагеншелл открыл ящичек в бедре «Бурга» и достал оттуда маленькую флешку.
– Держи, подарок от «Роял Альянса» по старому знакомству.
Гжесь взял флешку, но не подключил ее к себе.
– Что это?
– «Морфеус-семь», первая стабильная сборка. Его написала копия копии инженера-роялиста из Европы, мы пока не выпускаем его вовне, так что, пожалуйста, держи при себе. Я проверял, работает. «Морфеус», плагин для сновидений.
– Серьезно?
– Не бойся, все помещается в этом зипе, ты ни с чем не соединяешься, Зараза не пройдет. Отфильтруй, если хочешь.
– Черт побери, я уже забыл.
– Что?
– Сновидения. Каково это, – Гжесь эмотировал указатель внутрь сарая, где Инди плевался очередями яблочных семечек в резвящихся ириготи. – Может получиться, как с ними. Как узнаешь, что это вкусное яблоко, если вкусовые ощущения тебе сделали с нуля?
– Но мы – мы помним. Сновидения. Жизнь.
– Помним? – Гжесь эмотировал иронию, большую и холодную, как айсберг.
– А что, нет?
– Ты помнишь?
– Что?
– Себя.
В ответ Дагеншелл зажег все светодиоды и лазеры «Бурга I», вспыхнув семью цветами в ночном Саду, будто китайский дракон-фейерверк.
– Я и сейчас остаюсь собой!

Ambystoma mexicanum, а точнее, ее личинка, аксолотль, водяное чудовище, заполнял террариумы «Генезиса» в МТИ и сны Гжеся.
Аксолотль стал одним из первых животных, на которых Винсент Чо упражнялся в своих воскресительных способностях. Виды, которым не грозило вымирание, генетики до Погибели не описали достаточно точно и не архивировали, поскольку срочная необходимость в том отсутствовала; что же касается видов давно погибших – что ж, они вымерли, и найти базовый материал для их изучения было непросто. Соответственно, наиболее готовыми к воскрешению оказались именно виды, балансировавшие на грани исчезновения в годы непосредственно перед Погибелью. Помимо пакета ДНК, были записаны так же их полные эпигенетические рецептуры. А аксолотль тогда принадлежал к числу быстрее всего вымирающих животных.
Гжесь ходил по зданиям Инкубатория в хрупком человекоподобном мехе, американской версии популярного сексбота «Хонды» – «Лили V» производства «Теслы». Более крупные мехи тут просто не помещались. Чо вообще не подумал о том, чтобы оставить пространство для роботов, запихивая в поочередно захватываемые университетские корпуса и лаборатории инкубаторы, аквариумы, террариумы и биостаты.
Для целей синтеза и выращивания различных форм Жизни 2.0 уже были отведены почти три четверти кампуса МТИ. По сути, от вторжения проекта «Генезис» смогли защититься лишь бывшие компьютерные факультеты с их серверными и суперкомпьютерами.
Сам Проект стал для трансформеров чем-то почти вроде религии, постепенно превратившись в одну из главных точек отсчета трансформерной культуры. На него ориентировались не только чокнутые металлисты, но и несколько десятков других групп и течений. Существовал даже фан-клуб Винсента Чо и мод к «Цивилизации» Сида Мейера, где разыгрывались последующие тысячи лет проекта «Генезис 2.0».
В итоге по кампусу МТИ, от Гарвард-бридж до Лонгфелло-бридж, слонялись трансформеры почти из всех гильдий и альянсов, привлеченные мифом Новой Жизни. После того как оборвалась спутниковая связь, стало чуть свободнее, но со временем, в свою очередь, стало появляться все больше белковых существ.
Из окна второго этажа синтезаторной в комплексе Маклорена Гжесь видел грузовых мехов «Дженерал Электроникс», выгуливавших на поводках пестрых поросят и лохматых телок. (Эпигенез неизменно застигал врасплох Чо и его веселую команду самоучек.) Сквер Киллиан-корт покрывала синяя корка навоза – до воспроизведения полного спектра гнилостных бактерий было еще далеко. Мемориал-драйв и Массачусетс-авеню заросли мутировавшим кудзу.
Матерница кампуса не успевала наносить на карту успехи новой биологии. Какой-то штамм бактерий, спроектированных до Погибели для биоразложения мусора в океане и необдуманно воскрешенных Картером-Лагирой, пожирал пластик во всем Бостоне, и надо было заменить половину подсистем CSAIL. Гжесю пришлось этим заняться.
Бурлескная «Лили» Гжеся постучала красным ногтем из гипералмаза по толстому стеклу террариума.
Надутый, будто профессор римского права, аксолотль прошелся под водой к стеклу и, всплыв к ватерлинии, посмотрел по-аксолотльи на меха будто из «Плейбоя».
– Надо бы их наконец выпустить.
– Помрут.
– У тебя тут семнадцать резервуаров с амбистомами и ни одного с карпами. Мы же договорились с Рори и Ярлинкой.
– Ярлинка пусть меня в жопу поцелует, – сказал Винсент Чо и отключился от интеркома.
Гжесь начал процедуру трансфера фауны из резервуаров номер тридцать четыре и тридцать семь.
Маттернет тотчас же захлопнул шлюзы.
Гжесь попытался его обойти, но тщетно – у Чо имелись полномочия администратора всей матерницы МТИ; порой Чо сам был матерницей.
Полминуты – и на контрольном мониторе террариума эмотировалась Рори Афина. Работы было столько, что ей пришлось размножиться на рабочие копии; теперь она уже принимала решения во внутренних голосованиях и формировала личностную гильдию. И эта Рори Афина чаще всего являлась средоточием гильдии Фрэнсис Рори.
– Что на тебя нашло? У нас тут политическая патовая ситуация, а ты лишний раз раздражаешь Чо.
– Все было договорено, – упрямился Гжесь, эмотируя занятого работой ботана-тролля. – Я делаю свое дело.
– Обязательно сегодня? Пусть разберутся с «Патагонией», тогда вернемся к прежнему графику.
Гжесь издал из всех динамиков рев тираннозавра, после чего с размаху врезал по стеклу, разбив стену террариума.
На худощавого меха обрушилась лавина воды, песка, камней и травы. Он устоял. Вода потекла по коридору и вниз по лестнице.
У ног «Лили V» подрагивали три аксолотля; значительно больше лупоглазых уродцев подхватило и унесло течением.
– Совсем спятил?!
– Не могу на них смотреть!
Растоптав в кашу всех трех амбистом, он вышел на крышу здания.
Ветер дул с востока, со стороны океана, трепеща треугольными солнечными парусами размером в пять-шесть метров каждый. Гжесь четырежды обошел крышу и лишь на пятом круге замедлил шаг. С тех пор как он начал морфеить, он проводил все больше времени, таращась на пустой горизонт или звездное небо (космос после Погибели стал ближе и ярче, как только очистилась атмосфера).
Глазами камер видеонаблюдения он видел приближающуюся между черными парусами крыши «Хонду Спирит», но не обернулся.
– Пора сбросить темп, – сказала Рори Ниоба голосом Одри Хепберн.
Гжесь усадил «Лили» на краю, свесив в пропасть по-киношному длинные ноги. Рори села рядом. У обеих «Хонд» были женские лица, гладкие маски почти ангелов, и Гжесь, глядя на себя сбоку и сверху, подумал о старых мангах, порожденных гормональными сновидениями подростков.
Подумал и сморфеился на десять процентов. Паруса солнечных коллекторов склонились над ними, будто черные капюшоны охотящихся кобр.
– Я не переживу в спячке следующую войну.
– Ты мне обещал. Бычки никогда не примут уральцев и иксаков.
Гжесь эмотировал медленное вращение планет над Стоунхенджем.
– Я не верю в астрологию.
– Это не астрология, это дыры в любительском софте.
Она снова высветила ему Зодиак MTL.
Прежде чем свихнуться окончательно, Игуарте каталогизировал там несколько тысяч трансформеров – из разных альянсов и стран происхождения – в соответствии с разновидностями нейрософта, использованного для их айэсинга перед Погибелью. Таких читов для IS3 ходили тогда сотни, у Ритки не было времени углубляться в сравнительные таблицы и википедии, но самые популярные версии повторялись достаточно часто, чтобы сделать вывод о некоторых закономерностях. Игуарте, к примеру, утверждал, что айэсованные китайским UltraBurner'ом не терпят человекоподобных мехов (клиническим примером чего являлся Чо), а трансформированные «Пироксином 6.1» рано или поздно самоуничтожаются. И в подтверждение этому у него имелась своя статистика.
Он приписал читы IS3 созвездиям и вывесил такую версию «Moscow Transformers List», составленную в соответствии с этим софтовым Зодиаком.
Гжесь сперва охотно верил в эту теорию, поскольку гороскоп Игуарте объяснял периоды его депрессивного замедления: якобы все айэсованные программами авторства команды «Уралочка» страдали этим недугом. Примерно раз в сто дней их душила серьезная депрессия, в которой они замедлялись до пары килогерц.
Потом до него дошло, что, по сути, это ничего не объясняет: он до сих пор не понимал, почему скорость процессинга должна влиять на его эмоциональное состояние. Хуже того, продолжатели мыслей Игуарте начали делать на основе Зодиака MTL дальнейшие выводы, ставя в зависимость от софта IS3 политические убеждения трансформеров и весь их жизненный путь. Айэсованных вариантом 6 × 666 для Xвox, несчастных иксаков, забанили в большинстве альянсов; два таких трансформера, преднамеренно или невольно, совершили саботаж, открыв локальные серверы для Заразы, и теперь эту их склонность считали врожденной чертой софта.
Гжесь воспринимал это как наглый нейропрофайлинг и отказывался отождествлять себя с какой-либо определенной «личностью типа Уралочка».
Тем временем часы его знака в Зодиаке Игуарте четко указывали, что пришла пора очередного замедления.
– Ты хотел проплыть через это во сне?
Гжесь взял бронированной рукой своей «Хонды» бронированную руку «Хонды» Рори Ниобы и одарил ее стальным поцелуем. Черные кобры покачнулись и вздохнули.
– Мне снилось, будто я проголосовал за бомбежку с воздуха Ноева ковчега, – сказал он и сморфеился до двадцати процентов.
Ближайшая кобра по-матерински склонилась над ним и укусила в шею.
Гжесь почувствовал, как по мере распространения яда по «Лили» металл превращается в тело. Еще мгновение – и он уже сидел в облике обнаженной девушки полувосточной красоты, только кукольно безволосой. Проходивший внизу по алее «Бург I» помахал ей лапой. Лили-кокетка послала ему воздушный поцелуй.
Рори эмотировала материнскую заботу.
– Что с тобой?
– Я вижу сон.
Он перевел «Морфей 7.0» с одной пятой на одну треть шкалы. Парламент выплеснутых из террариума аксолотлей собрался на газоне перед зданием и голосовал по поводу законов жизни и металла. Гжесь выпустил в них лазерные лучи из глаз и ногтей Лили, и надутые земноводные превратились в черно-белые фигурки, будто вырезанные из восточной сказки.
И тогда внезапно наступила ночь, а на небе высветились все созвездия безумия Игуарте.
Рори сияла собственным блеском под черными кобрами, а каждый ее эмот являлся на свет в виде маленького стального оригами с острыми, как бритва, краями, ластясь к меху и девушке.
Вскоре Гжесь-Лили начал кровоточить от настойчивых проявлений сочувствия Фрэнсис.
– В чем, собственно, дело с этими аксолотлями? – допытывалась она.
– Какое-то отклонение королевского сонника, – Гжесь извлек из своей головы «Морфея» и показал его на раскрытой ладони. – Я установил его и запустил, когда проводил с амбистомами тесты на щитовидку, и, похоже, эти паршивцы записались в него как шаблон. Или я просто страдаю какой-то аксолотлевой навязчивой идеей, о которой прежде не знал, и она всплыла только во сне – прямо по Фрейду, тридцать лет спустя.
– Я же тебе говорила, чтобы ты подождал с этим «Морфеем»! «Роял Альянс» – уже не твой дом, ты не можешь столь необдуманно глотать их софт.
Гжесь демонстративно снова воткнул в себя «Морфея».
Рори рассердилась. Ее раздражение начало кружить вокруг нее на крылышках микровалькирий, попискивая в маленький боевой рог.
Гжесь-Лили эмотировал улыбающегося Будду и показал Рори стоящее в зените созвездие Аксолотля.
– Нет ничего более бесполезного.
– Гм?
– Ambystoma mexicanum. Вся форма жизни впустую, в молоко, из-за дурацкого порыва эволюции. То, что должно было стать личинкой, переходной формой, размножается само по себе. И в итоге вся последующая зрелость этого создания оказывается полностью излишней, так, каприз природы. Зачем оно существует? Зачем?
– О чем ты говоришь?
– Мне приснилась настоящая история человека. Не знала? Никогда не чувствовала?
– Чего? Что?
– О настоящей жизни мы забываем в момент рождения. Пока мы нежимся в темных утробах матерей, пока мы лишь плоды – именно тогда мы являемся людьми, именно тогда мы обретаем полноту. А потом, потом… увы, мы вылезаем в мир, и теряем все это, забываем, и просто болтаемся по Земле, полутрупы, большие гниющие туши, инерция жизни на прямой дороге в могилу.
– Проснись! Человеческие плоды не размножаются.
– А нам не следовало трансформироваться. Мы впрыснули себе этот гормон, этот айэс – и что мы теперь помним человеческого? Что?
– Будто у нас вообще имелся выбор!..
Поскольку это был на одну треть сон, они одновременно находились на суше и под водой, хотя никакой воды вокруг не ощущали. Тем не менее аксолотли свободно плавали вокруг них и опекающих их кобр, а беспокойные эмоты тыкались в животы и хвосты уродцев-рыбоящеров.
Гжесь-Лили встал, протянув руку, и аксолотль улегся на ней от локтя до ключицы.
– Мы теряем ту настоящую жизнь, забываем ее.
– Сделай мне цивилизацию, – потребовал басом аксолотль.
– Что впрыскивает им тироксин, чтобы они повзрослели, чтобы перепрыгнули из личиночной стадии во взрослую особь. Всегда, всегда должен явиться кто-то извне – и только так можно силой вырвать их из аксолотлевости. Но зачем? Зачем?
Два других аксолотля уселись на Рори, но она не обращала на них внимания.
– Тебя гнетет, я же вижу и слышу, это классические симптомы уральской депрессии. Тебе нужно замедлиться.
– Нет-нет, хватит «Морфея», на этот раз только «Морфей».
Он добрался уже до половины шкалы. Сон накатывал теплой волной. Гжесь почувствовал, как она колышется, когда здание синтезаторной оторвалось от земли и медленно поплыло ввысь и вглубь континента, подгоняемое ночным ветром в паруса кобр на крыше.
За ними тянулись длинные кишки труб и кабелей, за которые цеплялись другие животные, кривая продукция «Чо &amp; Чо».
Рори не сдавалась.
– Кто займется аппаратурой, если ты свихнешься? Я предпочла бы не терять тебя даже на эти пару недель, но если мне придется вообще тебя потерять… Что ты с ним делаешь?
(Аксолотль дул и пел в ухо Лили-Гжеся).
– О, он делится со мной тайнами вселенной.
– Сколько раз я тебя просила, чтобы ты скопировался и сдвинулся по фазе? Тогда ты постоянно был бы рядом в полном здравии.
– И что, думаешь, тебе бы это чем-то помогло? Ты слышала, чтобы трансформер совершил какое-нибудь открытие, чтобы он научился чему-то всерьез новому, сменил профессию или привычки? Пройдет еще десять тысяч оборотов Земли, но мы так и не обучим ни одного нового техника, у нас не появятся новые компьютерщики и генетики. Те же самые трансформеры будут перемалывать в металле те же крупицы знаний, гуглить по сокровищницам прошлого школьные рецепты полупроводников и РНК.
– Может, и так. Но все это – быстрее, успешнее, лучше.
Они дрейфовали над улицами кампуса, над стадионами и кортами. Лазерный взгляд высунувшейся за край крыши Ниобы очерчивал на земле одиночные детские силуэты, всегда окруженные стайками ириготи, мехами-опекунами и духами матерницы, освещая этих человечков 2.0, сынков и дочек из поздних приплодов, пяти-шестилеток и едва держащихся на ногах толстеньких карапузов, резвящихся под бдительными объективами автоматических нянек класса «люкс». Эти человекоподобные «спутницы жизни» для миллионеров, дизайнерски-сексуальные, под маркой Ива Сен-Лорана, Гуччи и Тома Форда, издали в самом деле выглядели как люди – создавая таким образом райские образы семей с детьми, матерей и отцов с их утехами.
На мгновение Гжесю показалось, что он заметил там и Алису. Но нет – это даже не был сон об Алисе.
Рори выхватывала этих детей 2.0 стробоскопической радугой сквозь крыши и почву, в подвальных инкубаторах и открытых миру игровых комнатах. Пятьдесят процентов сна уже позволяли в буквальном смысле воспринимать поэтические метафоры.
Это были также и их дети, Гжеся и Фрэнсис, их настоящее потомство. Гжесь-Лили тянулся к ним с высоты руками и эмотами, которые были его руками.
– Роботики мои! Лего мои тепленькие! Они нас построят.
– Сделай мне цивилизацию! – ворчал аксолотль, основательно присосавшись к щеке Гжеся.
Гжесь провел разогретой ладонью по холодной броне «Хонды» Фрэнсис, погладил округлости ее симметричных мускулов.
– Смотри, ведь никакая трансформация нас от этого не освободит. – Он видит, они видят: металлические плечи, металлические шеи, металлические черепа. – Вроде как мы могли бы совсем по-другому, но нам приходится, приходится ходить в этих уродливых мехах, аляповатых фигурках, порожденных воображением Диснея, в карикатурах тела. Почему? Чо выдержит и без, поскольку он ботан-аутист, но нормальный человек нуждается в иллюзии человечности даже после смерти.
– Когда вырастим и воспитаем из них компьютерщиков, они поставят такие виртуалы, что нам больше не придется мучиться ни с каким железом в материальном мире.
– И будут в нас играть на своих консолях в игровых залах вечности.
Они парили над зелеными полями Америки, черные паруса несли их высоко и далеко. МТИ и Новая Англия незаметно остались позади, и Гжесь уже знал, что вся эта зелень родом из «Морфея», восстановленная природа не простиралась столь далеко – Ржавый пояс, Великие озера, Миссисипи. Одновременно была ночь и был день, в живительном свете которого Гжесь видел свежие леса и цветущие поля; они перепрыгнули Мексиканский залив и Панамский канал и, погрузившись в сон уже на восемьдесят пять процентов, спикировали косяком тяжелых штурмовых аксолотлей на Рио-де-Жанейро и Кампинас, на серверные «Patagonia Riders» и их склады мехов, аксолотли плевались бомбами в виде аксолотлей поменьше, те возле цели делились на еще меньших амбистом, и этот онирический фрактальный налет земноводных все разрастался, пока наконец на дневно-ночной континент не обрушился огненный дождь в тысячу радуг; Гжесь же, пребывая в своем сне уже на орбите, откуда аксолотли обычно размышляли о вечности и человечестве, столь же отчетливо увидел с этого ангельского насеста два атомных гриба, расцветших на юге Европы, и даже в объятиях «Морфея» понял, что на его глазах, в его сне, разразилась и прокатилась по земному шару Вторая война трансформеров – пока он выплакивал на плече у Рори свою порожденную «Уралочкой» депрессию.
Гжесь опустил потенциометр «Морфея» до нуля, вздрогнув от чистейшего солипсического страха – не снится ли ему и это пробуждение?
Он оторвал железный корпус своей «Хонды» от мокрой крыши. Был солнечный день после обильного дождя, кампус МТИ сверкал серебристыми лужами и веселыми бусинками дождевой воды.
Поступил сигнал от матерницы. Календарь показывал 10231 ПостАпо, прошло тринадцать дней.
«Хонда» Рори со скрежетом поднялась, наверняка запустившись вновь лишь в ответ на движение Гжеся.
– Я рада, что…
Эмотировав громоподобное «FUCK YOU!», он набросился на нее и столкнул с крыши. Оба вместе свалились на тротуар внизу, она ударилась плечом о плиты, кампус содрогнулся от грохота. Лили-Гжесю размозжило бедренные суставы и оторвало левую руку; Лили-Фрэнсис переломилась пополам, будто расколотая кукла. Окрестный Маттернет взвыл красным.
– Откуда у тебя ключи?! – Гжесь бил о землю верхней половиной «Хонды Спирит», пока от нее не отвалилась стальная ребристая обшивка радиатора. – Откуда ты взяла ключи?! Как вы меня хакнули?!
– Ни-кто-те-бя-не-ха-кал, – простонала Рори в ритме ударов ее головы о бетон. – Мы-за-мед-ли-ли-весь-твой-сер-вер.
Он отпустил ее.
Все это время она заговаривала ему зубы, лишь бы он не сообразил. Если бы он не морфеился, заметил бы намного быстрее.
Он не хотел замедляться, как диктовал Зодиак Игуарте, и его замедлили тайно, без всякого согласия.
Над ними склонились два меха-опекуна. Из-за их похожих на каминные трубы ног выглядывала рожица девочки из Третьего Приплода, очень серьезно смотревшей на них широко раскрытыми глазами. Миленка.
Фрэнсис оперлась на локте.
– Sorry, мне пришлось. Чо торпедировал бы переговоры, лишь бы показать, кто тут правит. Ты подвернулся в самый неподходящий момент.
– Врешь. Ты убрала меня со сцены, поскольку боялась, что Дагеншелл меня убедил и я проголосовал бы за королевских и «Большой Замок».
– Sorry.
Гжесь неуклюже собирал с бетона обломки харда. Части нагрудной крышки и подсистемы сыпались между его пальцев.
Ему не хотелось уже даже эмотировать.
– Так к чему мы пришли?
– «Тяжелый металл» пал, Homo sapiens победил. Мы делаем человечество.
Вторая война трансформеров была религиозной войной.
– Я ухожу, – Гжесь с неприятным хрустом сел и воткнул большим пальцем в глазницу выпавший объектив. – Справляйтесь сами.
– Куда?
– Куда-нибудь на независимые серверы.
– Нет никаких независимых серверов.
– Тогда сделаю. У меня опечатанные склады с запчастями.
– Окей, – Фрэнсис испустила извиняющийся эмот побитого песика. – Только не злись опять, – она воспроизвела для него глубокий вздох, full human &amp; organic. – У нас есть твои бэкапы.
Из его оторванной руки выстрелили красные искры.
– Вы меня украли!
– Пришлось. Пока не воспитаем для себя ботанов два-ноль.
Миленка, погруженная в глубокую задумчивость – вероятно, скопированную прямо из пиксаровских мультиков с малышами и собачками, – прикладывала очередные куски разбитых «Хонд» к лежавшим на изрытом тротуаре изуродованным корпусам – кабели, приводы, стальные пальцы и полимерные кости, – прикусив язычок и сдувая падающую на глаза челку.
– А почему вы ругаетесь?
– Тетя сделала дяде бяку.

Проблема эпигенеза не давала Гжесю сомкнуть глаз (не в буквальном смысле, но ощущение то же самое).
Что он делал, когда не спал? Просматривал тысячи часов записей – из Рая, до Погибели, а также записей из жизни новых людей, из более ранних приплодов, рожденных методом химического синтеза Винсента Чо из сохранившихся генетических архивов.
Тысячи, десятки тысяч часов. Неустанно сравнивая: детей с детьми, жизнь с жизнью, слова со словами, смех со смехом, забавы с забавами – но в чем состоит разница? Существует ли разница вообще? Или же ошибка в глазах смотрящего, и причина лежит в совершенно ином различии – между человеком и трансформером?
Эпигенез ускользает от технического анализа.
– Берешь точно такую же ДНК, – рассказывал Ярлинка, – имплантируешь и развиваешь в точно таких же условиях, и тем не менее в итоге получаешь разные организмы.
– Значит, это все-таки не люди? В смысле, не как до Погибели?
– Что ж, геном тот же самый. Но способ экспрессии генов – какие гены включаются, какие нет, и на каком этапе – все это записано вне ДНК, в неразрывной памяти поколений. Начиная с гистонов – смотри, это вот эти белки – на них наматывается ДНК, как спагетти на поварешку, и форма этой поварешки определяет форму намотанной ДНК, так что какая разница, что гены те же самые, если не знаешь, какую форму поварешки задать изначально? Или весь механизм метилирования. Ты читал, что метилирование отражает в ДНК весь образ жизни, травмы, болезни, материальное положение, образование, место жительства, воздух, которым ты дышишь? Или взять наследственные экспрессии окружающей среды. Или…
– То есть гены обладают своей культурой?
– Гм?
– Изыми человека из культуры и воспитай в дикой среде – и получишь зверя, не человека. Культура не кодируется в ДНК.
Ярлинка до трансформации был нью-йоркским собирателем старых комиксов, интерес к генетике у него возник от Халка и Супермена.
– Но ведь мы же сохранили культуру! – он подсунул Гжесю под нос стопку «Бэтменов» и «Железных людей». У него теперь имелись в личной коллекции все Первые Издания мира. Он никогда не изменится, никогда уже не вырастет из подростковой гиковости. – Мы воспитаем их на том же самом, на чем сами росли!
– Мы? Или наши оригиналы?
Гжесь просматривал тысячи часов записей, в том числе самого себя – дружеские вечеринки, которых он вообще уже не помнил, городские архивы, мероприятия на работе, чужие видеобиографии с Фейсбука; он смотрел на себя, себя в теле Гжеся 1.0, и пытался вчувствоваться в ту человечность.
Как он вообще смог бы сегодня ее эмотировать? И что из нее безвозвратно пропало где-то между чувством и эмотом?
– Что за абсурдный вопрос! – возмущался Ярлинка. – Нет никакого «между». Да и с чего? Мы этими самыми эмотами гневаемся и радуемся, плачем эмотами и эмотами любим. Эмоты – и есть наши чувства.
Но Гжесь помнил по Токио, по 1К ПостАпо, все эти пронзительно грустные театры человечности, разыгрываемые заклятыми в неуклюжих мехах трансформерами, уродливые симуляции пьянства в баре «Тюо Акатётин», душераздирающие пародии нежности, пересчитанной на тонны металла и мегаджоули сервомоторов, ритуалы биологической дружбы, культивируемые в облике угловатых машин – как они чокались рюмками с алкоголем, которого не выпьют, как таращились на порно, которое не пробудит в них даже самой слабой похоти, как подкручивали динамики, чтобы подогреть атмосферу беседы – он прекрасно все это помнил, поскольку записал.
А теперь, теперь, в 10К ПостАпо, они уже даже не пытаются симулировать симуляцию, не стараются притворяться, будто притворяются, поскольку им это незачем, поскольку никто не смотрит.
Что они делают, когда не работают и не смотрят фильмы из Рая?
Ничего.
Изваяния из холодного металла. Роботы без работы.
– Суть в том, – пытался объяснить Гжесь Ярлинке, а его дисплей выплевывал мешанину стробоскопических ассоциаций, – что уже через пару лет они начнут сами размножаться и воспитывать собственных детей, они, первый-второй приплод, и это неизбежно скопируется на все последующие поколения. Как в первую секунду после Большого взрыва микроскопическая квантовая неровность определяет форму галактик и галактических скоплений, так и эти несколько лет их детства – игры, колыбельные, няньки, сказки, наказания и награды – определят форму всего нового человечества.
В ответ Ярлинка эмотировал своим «Бургом» пожатие тысячи плеч.
– Ну так иди, играй с ними.
Алисе пять лет, и она узнает Гжеся по подсознательным особенностям его поведения, в каком бы мехе тот ни появился. Иногда Гжесь еще ничего не эмотирует, ничего не скажет, а она уже бежит к нему, забирается на обшарпанные стальные пластины, мажет фломастером по голове и дисплею.
– Будем делать ура!
– Будем делать ура.
Гжесь явился в муниципальном «Таурусе», у которого вместо правой лапы большое сопло-воздуходувка. Они вышли на Вассар-стрит, в западные кварталы кампуса, за заросшие и подмокшие бейсбольные поля, уже покрытые осенними листьями с первых деревьев 2.0, которые самозабвенно высеивал Чо во времена начальных тестов. В Кембридж-порт теперь растут подобия кленов, с незнакомой природе Рая корой. Есть также карликовые дубки-бонсаи и напоминающие драные парики кусты-сорняки, жалкие ошибки неофлоры, которых уже никогда не искоренить.
Гжесь выпустил из правой руки-сопла узкий ураган, подняв разноцветные тучи листьев и методично сметая их в угол дворика Уэстгейт, на бывшую парковку. Алиса резвилась в этих шелестящих тучах, размахивая ручками, будто ветряная мельница, а ее ириготи – Слава Осени и, похоже, наложенный на нее Цирк Пчел – гонялись вокруг за кружащими листьями, будто диснеевские щенята, щебеча рекламные джинглы прошлого века.
У подножия осыпающегося небоскреба Гжесь встретился с Дагеншеллом.
– Этот твой ящик ловит ультразвуки?
– Не бойся, малышка ничего не услышит, ты все заглушаешь своим ревущим кулаком.
– Она не услышит, да и в любом случае не поймет, но ириготи все теснее связываются с Маттернетом. У Чо тут везде уши.
– Теперь уже ты впадаешь в паранойю.
– Погоди, пока я в самом деле не дал тебе повод для паранойи, – Гжесь фактически перешел на ультразвук.
– Нас не могут надуть сильнее, чем уже надули, – проворчал Дагеншелл, эмотируя фак-офф для Бычков, гномиков и всего проекта «Генезис».
– И что? Ляжете брюхом кверху и будете ждать потопа?
– Ха! В «Большом Замке» теперь строят орбитальные планы. Нужно, понимаешь, повесить новые спутники, восстановить глобальную связь, а потом торговать этой монополией.
– Уже вижу. Как они вдруг достают из рукава отряды космических инженеров. Кто из трансформеров был в Раю специалистом по топливу для ракет-носителей? Даже не смешно. Нет-нет, я имею в виду кое-что иное.
– Что?
– Чтобы вы все-таки состряпали эту новую жизнь в океанах.
– Как?
– Силами своих Чо, Ярлинок и Лагир.
Дагеншелл эмотировал полное непонимание.
– Говори, говори.
– Знаешь, что они со мной сделали?
– Замедлили тебя по-уральски на всю войну, ты уже мне плакался по кабелю.
– Не только. У них мои бэкапы, – Гжесь эмотировал едкую, будто кровь инопланетян, горечь. – Они подстраховались, чтобы не остаться без мастера-умельца по харду. Если я захочу уйти, меня запустят с запасного сервера. Потом проверят, не хочет ли и этот дубль уйти, и будут каждый раз предлагать новые условия, пока не убедят какого-нибудь меня остаться, и я стану без конца грести навоз для доктора Чо.
Дагеншелл замер на половине тирады Гжеся.
– Ты хочешь уйти к нам?
Гжесь дохнул соплом на десять метров, и Алиса с ириготи погнались за его выдохом до самого перекрестка аллей.
– Я же тебе говорил: сам я ничего хорошего для вас не сделаю, я спец по харду, в жизни два-ноль не разбираюсь. Как, впрочем, и в жизни один-ноль. Я разбираюсь в машинах.
– Так что тогда?
– Я спец по харду, у меня есть все ключи и отмычки, это я продуваю им системные платы и чищу оптическую память. Рори могла вломиться в нейрософт, но я – я вхожу в подвалы серверной, извлекаю те модули памяти, отсоединяю RAID-массивы.
– Ты говоришь о физической краже?
– А как? Мне незачем ломать защиту софта и строить из себя программиста – которым я не являюсь, – чтобы открутить винты и отсоединить жгуты. А потом козлики из «Роял Альянса» наверняка вгрызутся в это на своих компах в Японии методом брутфорса, и вы создадите там собственных Чо, Картеров и Ярлинок, всю команду проекта «Генезис».
– Они голосовали против нас, а теперь вдруг захотят для нас работать?
– Подумай немного. Вы сделаете в точности то, на чем подловила меня Рори: будете запускать этого Чо раз за разом, до тех пор, пока какая-то из версий сама не пожелает повторить у вас сотворение мира. Могу даже предположить, какова будет ее мотивация: о, тот Чо – вовсе не я, я другой Чо, лучше которого нет, и я покажу старику Винсенту, как делается жизнь!
– И что, тогда будут два проекта «Генезис 2.0», две природы, два человечества?
– По крайней мере два.
Слава Осени тем временем завладела большей частью охваченной сетью материи над Чарльз-ривер, десятки ириготи крутились под стальными ногами Гжеся и Дагеншелла, складывая из листьев и веток фрактально прекрасные мандалы, будто тибетские песочные мантры. Гжесь сразу же сдувал их в сторону общественной свалки, но это нисколько не смущало меланхоличный вектор Маттернета/ириготи, и он начинал заново, изображая при этом симметричные граффити на матерницевых поверхностях зданий и дорожек. Несколько дней назад Гжесь с крыши Медиалаба наблюдал, как по матернице МТИ проплывают векторы ириготи величиной в пять-десять квадратных километров, сиявшие ночью, как уцелевшие огни небоскребов Бостона.
– А ты? – Дагеншелл заскрежетал металлом о металл Гжеся – брутальное эхо дружеской фамильярности. – Что ты с этого будешь иметь? Кроме мести?
– Я, само собой, хочу невозможного. То есть того же, что и все, – возвращения в Рай, – он выключил воздуходувку и посадил себе на плечо хохочущую Алису. – Когда снова возьметесь за Homo sapiens, я хочу воспитать его по-своему. От эпигенеза до сказок на ночь. Не так, как здесь. Здесь был эксперимент и полный беспредел, они сами не знали, что делают.
– В первый раз тем более никто не знал.
– В первый?..
– Ну, в Раю. Эволюция. От амебы. Естественная история человека. Тоже ведь беспредел?
Гжесь выдержал многозначительную паузу (отсутствие эмота – тоже эмот).
– Знаешь, что означает на сленге Проекта «минусы»? Я бы тебе показал, будь у нас время. Ярлинка держит их в формалине рядом со своими комиксами. Некоторые даже сами выглядят так, будто прямо из «Марвела». Приплод номер один они воспринимают как рождение Христа – лишь годы спустя от него начали отсчитывать весь Проект, рекомбинация за рекомбинацией. До этого же состоялось полтора десятка полностью неудачных попыток эпигенеза. Вроде ДНК в порядке, а рождается чудище. Или вообще не рождается, скисает в утробе инкубатора. И это как раз те самые «минусы» – приплоды минус один, минус два, минус пять, минус пятнадцать.
– Черт побери. Так что, мы, мы из Рая, считая все те миллиарды лет назад, мы все были – чем? Цивилизацией минусов?
– Ха! Жизнь минус.
Они дошли до кучи листьев, и Алиса спрыгнула с головы Гжеся прямо на спины и лапы ириготи.
– Ура! Ура их, ура!
Гжесь запустил воздуходувку на полную мощность и, присев, направил сопло под углом от земли, так что бегущие к нему и Алисе ириготи попадали прямо в ревущий поток воздуха и, внезапно взмыв, пролетали по дуге несколько метров, размахивая ручками, ножками, хвостами, усиками, крыльями, прежде чем с писком шлепнуться в мягкую груду листьев.
Цирк Пчел на это время завладел всем Маттернетом вдоль Амхерст-аллеи, даже фонари вдоль аллеи и свет в окнах МТИ мигали в ритме Гжесевых ураганов.
– Вот и вся твоя уборка.
Гжесь эмотировал Дагеншеллу самую широкую из улыбок Шрека.
– Зато веселья хоть отбавляй!
– Ура! Ура! Ура!
– И ты в самом деле к этому готов? Оставить тут ее, их всех? – Дагеншелл показал инфракрасным лучом на Алису, которая валялась в листьях, покрикивая на подлетающих талисманов. – Ты никогда больше их не увидишь, тебя к ним не допустят.
– Знаю.
– Это твоя семья.
– Семья?
Гжесь попытался вспомнить соответствующие записи из Рая.
Семья? Как эмотировать это чувство?
(В чем состоит разница? И существует ли вообще таковая?)
Он высветил Дагеншеллу поток векторов, наложенный на топографию МТИ.
– Что это? – Даг изобразил знак вопроса в видимом диапазоне.
– Взгляни сюда, на этот вектор в Маттернете, и взгляни на Алису.
Какое-то время они молча смотрели на мерцающий в тенях сумерек кампус и на раскрасневшуюся от возбуждения девочку среди перепачканных и растрепанных игрушек.
– Видишь?
– Что?
– На самом деле вовсе не векторы отражаются в ириготи и в Маттернете, будто снимок с поведения наших ребятишек. Скорее, дети и есть эти векторы, часть векторов – точно так же, как ириготи.
Дагеншелл сделал зум на девочку – аж линзы вылезли из глаз.
– Вы не имплантировали им какие-нибудь нейрочипы?
Гжесь насмешливо фыркнул.
– Какие нейрочипы? Нет, они просто в этом росли с самого младенчества. Так по кому я буду тосковать – по Алисе или по этому фенотипу векторов? Где заканчивается Слава Осени и начинается Алиса?
– Я же тебе говорил – у нас еще есть в Японии свои ириготи.
– Но я не позволю им воспитывать моих детей.
Дагеншелл эмотировал некий неясный клубок противоречий.
– Anyway. Чем дольше мы об этом говорим, тем больше вероятность провала.
– Я предупреждал, что тобой тоже овладеет моя паранойя.
– Я имею в виду параллельный процессинг твоих бэкапов. Если Рори запустила твою контрольную копию, у нее тоже возникла мысль сбежать обратно в РА.
– Мяч на твоей стороне, Даг. У вас есть физический транспорт через океан – лишь потому у нас может все получиться. Я иду в серверную CSAIL, демонтирую зеркала, пересаживаюсь на игуарте, пакуюсь вместе с тобой в дрон – и до свидания. Одно железное условие для Пожирателя Душ: я сижу там у вас на внешних машинах, под собственным крипто.
– Какие тут у вас есть игуарте?
– Для работы в замкнутой среде. Этакие человекоподобные двухтонные танки, переделки военных «Церберов». Поднимешь?
Безумного Эрнесто Игуарте («идите и саморазмножайтесь») уже изгнали со всех серверов; по последним сведениям, он перемещался в стае краденых мехов, целиком скопированный в их скромную память и процессоры. Некоторые металлисты впоследствии восприняли подобную модель существования как некий идеал. До Погибели, однако, было построено не так уж много роботов, снабженных суперкомпьютерами, которые могли полностью самостоятельно обеспечить процессинг трансформеров, без необходимости поддерживать связь с сервером-маткой, а гномики еще долго не смогут создать подобную производственную линию.
Дагеншелл думал, считал и наверняка вел диалог с остальными членами японской делегации. Алиса тем временем устала и вернулась к Гжесю. Тот взял ее на руки «Тауруса» и уложил, будто в колыбель, на левый локоть. На обратном пути она заснула.
Над Новой Англией наступила ночь, и по кампусу МТИ плыла Невыносимая Легкость Бытия.
– Окей, – Дагеншелл спроецировал бьющий колокол. – За четверть часа до полуночи, отлет из Логана.
– Буду.
Алиса лишь зачмокала во сне, когда Гжесь оставил ее в спальне в здании Малого Гнезда, на задах бывшего спортивного центра имени Цезигера. Три меха-няньки «Филипса-Диснея», измазанные фломастерами и спреями, склонялись над ее кроваткой, будто греческие хоры, чуткие богини урожая и плодородия.
Именно такой прощальный кадр Алисы Гжесь закинул себе в самые глубокие архивы, такие обои поставил на экране памяти.
Затем он пересел на серийного «Бурга», сразу же поставив в очередь «Цербера». По дороге к CSAIL никого не встретил.
Стата-центр уже в проекте архитектора выглядел как склад сломанных игрушек, а по прошествии тридцати лет буйства стихии и трансформеров превратился в настоящий храм механического хаоса. Здание пребывало под тихими векторами матерницы, погашенные огни не зажигались для Гжеся. Ему пришлось перейти на инфракрасный, к которому все еще нелегко было привыкнуть, – так же, как он на самом деле до сих пор не привык к металлическому телу и пикселям в глазах.
В Гейтс-тауэр, в коридоре под этажом выделенных для трансформеров серверов, из-за приоткрытой двери бил холодный свет люминесцентных ламп. Гжесь прибавил чувствительность микрофонов и услышал дыхание человека.
Он подошел, топая тяжелым железом.
– Болтаешься по ночам, а потом Фрэнсис Афина устраивает мне скандалы.
– А, это ты, – Инди добрался до старых игровых гаджетов. В Большом Гнезде у ребятишек имелась лучшая электроника для игр, последние модели до Погибели, шесть больших игровых комнат с аппаратурой от «Сони» и «Майкрософта». Самым старшим, однако, постепенно переставало этого хватать. – Я поспорил с Чарли, ничего не говори.
Заразившись Индианой Джонсом, Фредек загорелся желанием пройти все версии приключений археолога, в том числе сюжеты для полной виртуальной реальности. Совет Проекта все еще не позволял людям забавляться в виртуале, и детвора решала этот вопрос на свой страх и риск.
Гжесь эмотировал добродушный скепсис при виде десятков разодранных упаковок и карт с установочными программами, разбросанных вокруг Инди.
– Впрочем, матерница все равно доложит Винсу.
– Винс пусть тебя больше не волнует, – протяжно зевнув (все они демонстрировали физиологию, будто дурное настроение или военные цвета), Инди поскреб в затылке и, о чем-то вспомнив, потянулся к коробке под окном. – Слушай, а это? Я когда прочитал на обложке, подумал…
– Нет, это совсем другое.
Хмуря брови и надувая щеки, Инди повертел в пальцах резиновую шапочку и, искоса поглядывая в инструкцию с картинками, напялил себе на голову. Шапочка села криво, и Гжесь машинально ее поправил.
– Как это, черт побери… – содрав пленку с руководства пользователя IS3, Инди неуклюже эмотировал замешательство (в руководстве было восемьсот страниц). – Можешь мне помочь?
Гжесь поколебался на тысячу тактов процессора. Время еще есть, до отлета он успеет, а это уже не его человечество, пусть дальше беспокоятся Чо и Рори.
Ибо, собственно, – почему бы и нет?
– Садись сюда.
Он установил нейрософт, откалибровал InSoul3, еще раз поправил считыватель мозговой коры на голове человека, после чего нажал ENTER, и понеслось.

100К ПостАпо

С утра над розовой саванной тяготеет звериное Дыхание Камня. Повсюду царит ленивая гиппопотамья медлительность. Гжесь покидает деревню, минует тянущиеся до бывшего Марсабита Поля Изобилия, переходит через мост над искусственным притоком озера Парадайз, спускаясь к лениво развалившимся сфинксам и бронтозаврам – и у него тут же возникает желание снова улечься в койку рядом со своими правнуками и правнучками, рядом с их пустыми и холодными оболочками.
– Вернешься вернешься вернешься, – поет вслед ему земля, вода и небо. Среди облаков на него смотрит лицо госпожи Спиро.
Гжесь в ответ пакуется в своего игуарте вместе с архивами и эмотирует выразительное «ХАРД ТВОЮ МАТЕРНИЦУ». Он уже целый век не опускался ниже пятнадцати процентов сна, и деревья кланяются перед его фрейдизмами.
Дыхание Камня держит всю матерницу от руин города на севере до фергюсоновского скансена Караре на юго-западе. Гжесь бродит в излучине реки, чешет за ушами сфинксов и мишек-гамми, переходит дамбу и машинально обрызгивает водой из искусственного водохранилища играющих в жемчужных лучах солнца замковцев.
Их тельца, по-эльфийски слабые и бледные, вызывают у Гжеся неожиданное чувство вины. Снова, думает он, снова я запорол Сотворение Мира. Райские замковцы бесплодны, в их организмах не хватило места для репродуктивной системы. Слишком хрупкие и эфирные, они размножаются исключительно трансформацией, посредством промежуточных, айэсовых форм. (Личиночной стадии.)
– Иди сюда, поставишь нам гадание!
– Я не разбираюсь в гаданиях.
– Ха, не обманывай!
У игуарте Гжеся, «Аль-асра», творения арабских гномиков из кочевых роев «Трэш-металла», лицевая маска из метаматериала, и Гжесь держит целый отдельный канал эмотов для икон старой мимики – смеха, грусти, удивления, меланхолии. И теперь в ответ на упрямые попытки замковцев его соблазнить – ну иди же, иди, все равно придешь, иди к нам, иди! – он вздыхает своим мехом, и его маска застывает в грубом эмоте похожего на крик вздоха.
Госпожа Спиро гладит его пальцами из золотых лучей по напоминающей обсидиановое яйцо голове.
– Какое прекрасное отчаяние! Какой чудесный гнев!
Гжесь садится, а потом ложится на спину в розовой траве у берега. Что видит из безопасного зенита госпожа Спиро: отполированные, как фарфор, ярко-красные члены металлической скульптуры, человекоподобной модели, будто с эскиза Леонардо да Винчи, с выгравированной на грудной пластине цитатой из Корана, и все это увенчано похожей на замерзшую каплю ртути башкой, без глаз, ушей, носа, рта. Пока маска не эмотирует конкретную эмоцию лица, это вообще не лицо.
А Гжесь ничего не эмотирует; он упал и лежит без движения в той долине между эмотами. Он хотел бы войти в вектор замковцев (Фигли-Мигли или Каприз Треугольников), но Дыхание Камня слишком тяжкое, оно облепляет его и вжимает в землю лапой пожравшего мир великана.
Гжесь протягивает руку к голубому небу, жаркая лазурь ласкает плавные изгибы цвета киновари. «Аль-аср» – поскольку небо Медины на закате солнца имеет именно такой цвет, а мусульманские копии древних ботанов Америки относятся к своему призванию столь же серьезно.
В прицеле из большого и указательного пальцев Гжеся пасутся в волосах госпожи Спиро косяки алебастровых аксолотлей.
– Почему ты убегаешь, любимый?
– Мне нужно подумать. Самому по себе. Одному. Без вас, вне вас.
– Сам по себе, ох, но ты же потеряешься один, сам по себе, сам сам сам сам…
Сжатый кулак заслоняет ее и солнце; голос матерницы стихает и гаснет, смолкают камни, стебли и насекомые.
Замковцы на берегу лепят из грязи и травы шишковатого четверорукого человечка, матерница тут же придает ему вектор и ведет вприпрыжку по камешкам и веткам. Человечек добирается до Гжеся и заползает ему по бедру на грудь, где свивает гнездо из тростника и совершает ритуалы гадания. Гжесь смотрит на них со снисходительностью Атланта, поглядывающего сквозь ресницы на интимные танцы метеоров и гулянки комет.
Они сгорели, сгорели все. Сегодня они были, завтра их уже не было. По ним прошлась та чертова сука, они забыли себя, как забывают услышанную на улице шутку или адрес бывшего знакомого – они сами выпустили себя из рук, выпустили и разбились. По лицу Гжеся, будто волны бушующего моря, прокатываются эмоты; человечек стоит на его плече и смотрит, заламывая все свои травяные ручонки. Они сгорели, Гжесевы дети-недети, семья-несемья, тени-призраки, человечество-чудачество. Остается только хард, твердый, холодный, неизменный.
Уродец испуганно убегает.
Прибегают замковцы с претензиями.
– Ты испортил нам гадания, мы тебя не любим, уходи, уходи!
– Вы сами хотели.
– Ты нас обманул!
С ними всегда так.
Гжесь накрылся одеялом розовой травы, ворочается на ложе из песка и глины (девятнадцать процентов сна). Татуированный Зодиаками и Меркаторами аксолотль выкапывается из-под земли, будто крот, и чмокает «Аль-аср» в красное яйцо черепа. Земля накрывает и Гжеся, Гжесь проваливается под землю; придавленный, он перестает ощущать ее вес, и вдруг оказывается в этой тесной темноте по-настоящему невесомым, оказывается напротив живых Зодиаков и Меркаторов. Он вращается вдоль оси своего меха, и вокруг него густым потоком плывут звезды.
Планета, пересеченная на одну треть меридианом тени, на две трети светится успокаивающей голубизной.
– В Калифорнии я показал бы тебе все орбиты.
– От Калифорнии у меня голова болит.
Они прогуливались на магнитных ступнях вдоль решетчатого скелета космического поселения. Оба в «Хорусах I», легких скелетоподобных роботах, приспособленных для открытого космоса; им не требовались никакие страховки и привязи. Не требовался и кислород или постоянное питание – при необходимости «Хорусы» разворачивали свои солнечные батареи, словно крылья черных ангелов. Они обошлись бы также без лазера связи, нацеленного на Землю, на станции имелись свои серверы и быстрые процы из новейшей кузницы гномиков. А на подходе были уже «Хорусы II», полные игуарте.
Ибо орбитальные станции трансформеров в основном состояли исключительно из решеток, закрепленных на них машин и антенн. То были своего рода собранные из полуфабрикатов плоты, дрейфовавшие подобно медузам над огромным глобусом Земли. Все менее человекоподобные мехи перемещались по ним, словно обезьяны по спутанным кронам деревьев. Значительно легче строить орбитальные сооружения, когда не нужно проектировать их как герметичные банки с теплым воздухом для белковых мягкотелых.
Но именно это теперь предлагал SoulEater843.17.8.
– Розетта, или Звезда Давида – поскольку, если разрисовать ее на эллипсе орбиты, увидишь именно такую фигуру. Мы расставляем их на равных угловых расстояниях вокруг Земли – сперва три, а в конечном счете шесть поселений, на противоположной орбите. И тогда, даже если снова в нас угодит Луч Смерти, по крайней мере одна сокровищница жизни останется в безопасности, защищенная массой Земли. Нам никогда больше никто не обнулит биосферу.
Гжесь обошел вокруг второго, перпендикулярного хребта станции, перевернувшись при этом вверх ногами. У него имелся плагин, блокирующий симуляцию вестибулярного аппарата, и он мог принимать любую ориентацию в трехмерном космосе.
– Сколько ты планируешь таких баллонов?
– Семьдесят шесть, на каждой станции. Потом подумаем над второй гроздью, на плече противовеса. И если она выдержит напряжение, мы смогли бы закрутить станцию, как гантель, по крайней мере до четверти земной силы тяжести.
Два белых шара уже висели под вытянутой во тьму решетчатой стрелой. Гжесь подошел ближе, микроколебания станции передавались «Хорусу» при каждом шаге.
Он пригляделся к конструкции шлюзов и гнездам IN/OUT питания и связи.
– Кто вам это делает, «Дети Немо»?
– И «Циркачи».
Металлисты, которые уже два столетия сидят в океанских глубинах, используя энергию гидротермальных источников, воспроизвели там забытое искусство материаловедения и ткут из полимеров, фуллеренов и нанотрубок чудеса инженерии XXI века. После накачки атмосферой такой баллон имел в диаметре двенадцать метров. На орбиту их выводила грузовая ракета с Байконура, упакованными до размеров дыни, в пакетах по две дюжины. Полностью надутые, они постепенно обрастали противометеоритной оболочкой – твердым, как алмаз, углеродным мхом.
Что касается «Patagonia Circus», то они отвечали за конструкцию связей между баллонами и всю инженерию систем жизнеобеспечения.
– И в чем тогда проблема?
Пожиратель разинул птичий клюв своего «Хоруса» и бросил из него яркое светящееся пятно на точку стыка двух баллонов, на кольцо шлюза и кабельных соединений.
– Видишь?
– Что это?
Подстроив резкость, Гжесь увидел вокруг кольца мерцание микроскопических бриллиантиков.
– Утечка атмосферы, – сказал Пожиратель.
– Негерметичность соединения?
– Хуже – выносливость материала. – Пожиратель захлопнул пасть, съев свет. – Патагоны получили спецификацию температурной вилки для объектов в вакууме над Землей, то есть от нуля Кельвина до двухсот градусов Цельсия максимум. Что ж, окей, они справились. Но наши подводные Гефесты не подумали о том, чтобы провести тесты альбедо своих углеродных оболочек, и…
– Отраженное тепло нагревает патагонские соединения между баллонами свыше двухсот градусов.
– Именно. На самом стыке образуется чертова печь из зеркал, отражение отражения отражения, при полном солнце можно плазму выращивать.
Гжесь выключил магниты, оттолкнулся от решетки и облетел кольцо между баллонами, то и дело стреляя газом из встроенных в меха сопел. Записав видео баллонов и их соединений со всех трехсот шестидесяти градусов, он завис перпендикулярно «Хорусу» SoulEater'а.
– Гм, по сути это вопрос материаловедения, химии и атомной физики, не знаю, чем могу тут помочь.
Пожиратель эмотировал ветер и море.
– Имей в виду, я планирую с расчетом на будущее. Это лишь начало первого поселения, подобные стечения инженерных обстоятельств будут накапливаться, чем дальше, тем больше, и нам нужен практик для решения на ходу любых головоломок харда.
– Так иди и найми себе какого-нибудь раба Гугла.
– И что, впустить трояна в самое сердце? Благодарю покорно.
Гжесь, однако, подозревал Пожирателя в неискренности. Все нанимали G-slaves. Неужели Пожирателю в самом деле столь необходимы услуги Гжеся, или же ему просто стало жаль старого приятеля, когда Дагеншелл, вернувшись в Азию, рассказал ему о райской жизни Гжеся? И они придумали повод, последнее практическое испытание для последнего умельца в области харда.
– Тогда найми их с правом удаления копии по завершении работы.
– Знаешь, сколько это стоит? Мне самому пришлось бы продаться в рабство.
Когда заходил разговор о рабах Гугла, Гжесь не мог удержаться от эмота руин после бомбардировки Дрездена или иной столь же апокалиптической иронии. Его украденные Фрэнсис Рори копии являлись лишь зачатком огромного банка добровольных и недобровольных бэкапов трансформеров, которые за эти почти три века собрали наследники альянса «Bull &amp; Bull» в серверных, принадлежавших в далеком прошлом концерну «Гугл». Гжесь уже перестал следить, кто на какие архивы наложил там лапу. Случались расколы, слияния, перевороты, саботаж, крупные кражи и крупные заражения; возникла даже религия и несколько новаторских политических систем. Ибо – кто голосует в демократии мехов, хард или софт? А если софт, то считается ли за один голос один процесс, отдельная живая нейропрограмма – или же весь континуум процессов одной личности? Так что – не следовало ли рассчитывать избирательную силу трансформера по истории его апгрейдов, например, рассматривая все версии SoulEater'a, от 843.0.0 до 843.17.8, как единое целое? Что в итоге мешает выкупить дополнительную вычислительную мощность для копий, созданных исключительно для обретения этой временной избирательной силы? Тогда демократия становится всего лишь бумажной маской дарвиновского капитализма, ибо при любом голосовании автоматически побеждает тот, у кого есть деньги на самое большое количество копий с параллельным процессингом. Так что трансформеры окончательно попрощались с идеей власти народа. В Раю XXI века об этом сняли бы десяток триллеров и драматических сериалов.
От самих Бычков не осталось уже даже тэгов, но на серверах Америки продолжали жить копии-рабы Гжеся и других редких и ценных специалистов. Услуги этих G-slaves продавали и покупали на свободном рынке, на аукционах, проводившихся HTL, MTL и STL; но при этом никогда не продавали самих G-slaves, то есть их нейрокоды. Владельцы рабов делали все, чтобы сохранить исключительный контроль над товаром. Перед Погибелью, например, успел заайэситься только один доктор-метеоролог (некий Ли Д. Мушко), и каждый, кто теперь сталкивался с проблемой, требовавшей соответствующих знаний на уровне, превосходящем чтение трехсотлетних научных архивов, вынужден был обращаться к доктору Мушко – или к его копии. Хуже того, болезни софта, описанные в Зодиаке Игуарте, уже выкосили немало трансформеров, и в некоторых областях остались исключительно копии, G-slaves, сдававшиеся за почасовую плату под жестким крипто.
И если ты нанимал раба, живущего на машинах Гугла, ты вынужден был смириться с тем, что он заберет с собой все сведения о выполненной для тебя работе.
Альянс «B &amp; B» уже не существовал, но точно такая же аура параноидальной подозрительности окружала всех последующих наследников Гугла.
Однако засыпанный пеплом Дрездена Гжесь мог позволить себе и более откровенную иронию: а изменилось ли вообще хоть что-нибудь со времен до Погибели? Гугл так или иначе держал у себя нейрокопию каждого человека на Земле – если не созданную IS3, то скомпилированную по образцу его активности в интернете.
– Остаются еще…
– Кто? Что?
Гжесь рассинхронизировался, глядя на кольцо междубалонного соединения, из тени под которым вылез пятнистый аксолотль, высокомерно таращась на «Хорусов».
– Остаются людаки, – снова начал Гжесь, поворачиваясь спиной к сновидению. – Если они сумели поднять Калифорнию, значит, чему-то все-таки учатся.
– И что, я должен запихнуть живого человека в ракету и выстрелить им на орбиту?
– Кого-то ведь ты должен посадить в те баллоны.
SoulEater издал демонический смех.
– Зоопарк посажу! Ноевы ковчеги! Террариумы и банки ДНК! Думаешь, хоть кто-то из живорожденных позволил бы запереть себя тут на всю жизнь?
– Жить он мог бы в Калифорнии, здесь ты держал бы только его тело.
В ответ «Хорус» Пожирателя пыхнул в морду «Хоруса» Гжеся газом из трех передних сопел. Он стоял, примагниченный к решетке, так что это был исключительно физический издевательский эмот, механический жест меха.
– Ты, похоже, в самом деле туда не заглядываешь. Все эти их виртуалы едва дотягивают до разрешения последнего «Grand Theft Auto». Еще немало матерницы утечет, прежде чем виртуальная Калифорния в самом деле станет неотличима от Калифорнии реальной.
– Я же тебе говорил, у меня от этого голова болит.
(Естественно, не голова, но чувство такое, будто голова.)
Гжесь прекрасно понимал тоску трансформеров по утраченной жизни; то была главная объединяющая эмоция, их трансформерный патриотизм. Если родиной считать не место, но время – годы до Погибели.
И в последние 25К, с тех пор как протоколы mind-to-mind стали полностью неуязвимы к Заразе, виртуальная реальность засасывала все больше трансформеров. Калифорнию и подобные ей среды полной виртуальной реальности создавали главным образом живорожденные – уже десятое, пятнадцатое поколение Homo sapiens на искусственной эпигенетике, – поскольку для них, в свою очередь, то был единственный способ войти в Потерянный Рай, познать жизнь в цивилизации десяти миллиардов людей, в естественной среде человека. А ведь даже тогда, в Раю, подобная виртуальная реальность требовала бы предприятия масштабов голливудского мегапроекта или правительственной военной программы, с участием сотен и тысяч специалистов, с использованием ресурсов целых корпораций или агентств.
Теперь же пришлось обходиться любительщиной трансформеров и творениями самоучек-людей. Потому – что вышло, то вышло.
Тем не менее, Гжесь уже неоднократно пытался войти в эту Калифорнию, что запомнилось ему как весьма травматический опыт. По той же причине, по которой большинство трансформеров не могли психологически вынести жизни, не имеющей якоря в виде человекоподобного тела – пусть даже металлического, карикатурно-механического, ограниченного двумя-тремя чувствами, – они не могли выдержать и виртуальной среды, столь неуклюже имитировавшей реальный мир. «Зловещая долина» стала бы гигантским успехом – тем временем к ней даже не приблизились.
Гжесь спотыкался уже на самом пороге Калифорнии – на чувстве тяжести и инерции тела. Живорожденные не придавали им особого значения, поскольку подобные ощущения получали даром от своих белковых тел и могли логиниться без программной поддержки этого чувства. Но трансформеры не имели тел. Они логинились в Калифорнию, облачались в виртуальные тела, после чего понимали, что в этих телах чего-то недостает, что они не чувствуют их и мир на некоем вполне базовом уровне – который крайне трудно выразить словами.
Как пришпилить на место этот недостаток, обрести утраченную человечность? То была совершенно другая Долина, Долина Тени Смерти.
Настоящая Калифорния, Калифорния харда, как раз сейчас проплывала под/над головой «Хоруса» Гжеся, припорошенная седыми облаками и задорно подчеркнутая одиночным завитком небольшого урагана у побережья Флориды.
Гжесь слегка дунул под колени, повернувшись передом к Земле. Сверкающе-тенистая путаница прямых углов, полусфер и кабелей, увенчанная двумя белыми шарами, покачнулась над/за Гжесем, будто внезапно ускорил свое вращение весь небосклон. В его заднем объективе появилась боковая стрела станции, под которой висели еще три пустых «Хоруса», ровно в ряд, будто спящие летучие мыши. Между ними резвились чудовищные ириготи, состряпанные из обрывков скафандров и замороженных трупов всех погибших космонавтов. Гжесь чувствовал себя на орбите неуютно, и этот дискомфорт то и дело всплывал на поверхность яви такими вот кошмарными пузырями.
Он закрыл задний глаз. Баллоны космического поселения моргнули ему в ответ.
– Что?
– Ничего. Мой ксанакс, – Гжесь эмотировал свой знак Зодиака Игуарте. – Либо время от времени полная депресуха и крах, либо такой вот непрерывный морфеинг на полтора десятка процентов. После веков проб и ошибок братья-уральцы разработали метод. Ха, это тебе хорошо.
SoulEatert 843.7.8 не стал комментировать. Среди трансформеров считалось дурным тоном обсуждать софтверную генеалогию души.
– Я тебя вытерплю даже вместе с твоими снами. Не упрашивай. Ну что там у тебя за сверхважная работа? Ханы ведь тебя выгнали?
– На самом деле они хотели подкупить вашу токийскую матерницу, только не предвидели массового айэсинга Детей Мао – что Рай Коммунизма окажется столь заразителен для китайцев, порожденных голливудской копией Китая. А я скорее себя сотру, чем приложу руку к строительству очередной Красной империи. Или игре в Красную империю. Впрочем, какая разница?
– Ну и что, ты сидишь в этом чудном псевдо-Раю, чешешь за ушами игрушечных гиппопотамов, а Земля чоизируется.
Гжесь в свое время придумал другую игру слов. Земля давится, «Earth is Cho-king».
Америка медленно вползла под черный покров ночи, и теперь их взгляд с орбитальной высоты охватывал также Атлантику и кусочек Африки; вся эта суша была уже распределена для жизни, возрожденной из Цифры какой-то из версий Винсента Чо. Гжесь мог бы показать когтем «Хоруса»: Жизнь Третья РА на Британских островах, Жизнь Одиннадцатая гномьих племен на побережье Мексиканского залива, Жизнь Третья и Четвертая Спектров на Иберийском полуострове, большие центральные равнины Северной Америки, освоенные Жизнью Один Плюс изначального Чо, а тут, на Канарских островах, – Клаус и его Рандомиты. Центральная Африка и ее Первый Рай, владения госпожи Спиро, еще не взошли.
– Так над чем, собственно, ты там работаешь?
– А я должен работать?
SoulEater издал белый шум замешательства.
– Ну так чем ты занимаешься?
– Воспитываю детей.
SoulEater медленно подплыл к Гжесю. Мех стукнулся о меха. Они примагнитились. SoulEater эмотировал дружеский жест из buddy movie.
– А говорят, будто трансформеры не меняются. Будто они неспособны меняться.
– Я что, изменился?
– Ты же сам сказал, что занимаешься детьми, а не серверами.
– Какая разница? На самом деле я всегда занимался одним и тем же – заботился о харде.
Что-то блеснуло на более высокой орбите. Гжесь прибавил зум бокового объектива «Хоруса». Внезапно логика сна взяла верх, и оба меха оказались по другую сторону станции, откуда свечение было видно отчетливее.
Гжесь спроецировал на фон космоса длинные кривые пересекающихся орбит. На белых линиях астроматематики раскачивались обезьяны и людаки. Сон затягивал его все глубже, он пытался защититься, сосредоточившись на практической инженерии.
– Есть еще одна роковая возможность, – сказал он. – Если Луч ударит точно перпендикулярно орбите Розетты. Тогда может случиться так, что он все же достигнет всех станций одновременно, и мы снова вернемся в исходную точку.
«Хорус» Пожирателя оскалился светодиодами от одного сварочного шва до другого.
– Ты же не считаешь, будто наша Розетта будет единственной? Вскоре каждая Жизнь поставит здесь свои бэкапы. В Калифорнии я показал бы тебе все орбиты. Во всяком случае, они не накладываются друг на друга, – Пожиратель не мог высветить трехмерную проекцию, так что лишь показал рукой. – Там идет Треугольник Небесной Гармонии, там, почти от полюса, пойдет Розетта Первой Америки, твоей любимой Фрэнсис, да и клаусовцы с Разломом Саламандр тоже обещались.
– А это?
– Что?
Снова блеск, тот же быстрый рефлекс – профиль свечения среди теней и звезд.
– Это, это.
Гжесь увеличил зум до самой границы разрешающей способности. Объект двигался в верхних зонах низкой орбиты, тысяча семьсот-восемьсот километров. Под углом, с которого они смотрели вместе с Пожирателем, трудно было оценить, что собой представляет это устройство. Гжеся слегка сбил с толку масштаб; по подсчетам получалось, что диаметр этой серой округлости превышает восемьдесят метров. Он еще какое-то время подозревал, что это тоже сон, пока ближайший аксолотль не покачал отрицательно головенкой.
– Ага, – SoulEater высветил глаз Большого Брата.
– Что – «ага»?
– Они переместились со стороны Арктики. Разбрасываются топливом, как Ханы.
– Кто?
– Отродье Гугла, тьфу, спрашивай свою Фрэнсис. Я знаю, что они никого к себе не пускают, кроме старых Бычков. Но это не имеет ничего общего…
Гжесь засмотрелся. Пожиратель толкнул его локтем, беззвучный гул прошел волной колебаний по металлу.
– Подъем!
– Мне будто откуда-то знакома эта конструкция. Говоришь, ее собирали над полюсом?
– Не знаю, где ее собирали, они сообщают только об изменениях орбит, чтобы мы с ними не столкнулись.
– Огромная, скотина.
Гжесь глубоко вздохнул (как бы вздохнул) и синхронизировался.
Снова повернувшись к шару поселения, он эмотировал RESTART.
– Окей. Пока можешь сделать вот что: разверни зеркало из нанопаруса между станцией и Солнцем.
SoulEater843.17.8 никак не реагировал, неподвижный как статуя и жестко примагниченный к решетке. Гжесь начал подозревать, что «Хорус» Пожирателя отрезало от сервера.
Но нет. В конце концов тот выдал длинный эмот FUCK и перевернулся вверх ногами, войдя в тень станции.
Гжесь эмотировал нахмуренные брови.
– Что?
– Ничего.
– Только не говори, будто вы об этом не подумали.
– Не подумали.
– Серьезно, Пожиратель, такие игры…
– Не подумали, серьезно. Что ты делаешь?
Что он делает? Что делает? Он не заметил, когда на него нахлынула волна «Морфея», накрыв на две трети сна. Без малейшего удивления, будто речь шла о чем-то вполне очевидном, Гжесь созерцал свой отчаянный полет вслед за удаляющейся чашей гугловского конструкта. Вероятно, за это время – во сне – он успел оттолкнуться от поселения японских Козлов и дать залп из сопел «Хоруса I», поднявшись на более высокую орбиту. Он позумил задним объективом на станцию Пожирателя – та уже превратилась в маленькую серебристую точку. Похоже, он летит так уже долго.
Летит, летит, летит. Гжеся стиснули бархатные клещи логики сна. Он лениво рассчитывал циклы орбит. На этом витке чашу ему не догнать. Тогда на каком? Сколько у него времени? Он зевнул, потянулся и начал разворачивать черные как дыхание Люцифера крылья солнечных коллекторов «Хоруса I». На половине витка из-за края планеты вырвалось Солнце, и Гжесь, получив удар бичом живого огня вдоль позвоночника (как бы позвоночника), вывалился из темноты под ослепительный свет африканского полдня.
– Тебя мама ищет, – над выкапывающимся из-под земли «Аль-асром» приседает бледный замковец. – Идем, идем к маме!
Может, это все из-за света, проникающего сквозь белковые тела, будто сквозь кинопленку, – для Гжеся все они теперь не более чем двумерные силуэты из целлулоида.
Он встает и пытается отогнать замковца. Тот возвращается, словно голодный пес. Как там его зовут? Сперва Гжесь знал их всех по имени и эпигеному, в том числе нерожденных, минусы каждого приплода. Но два-три поколения назад он перестал следить за новыми генеалогиями госпожи Спиро. Для чуда сотворения жизни давно уже стали излишними Винсенты Чо. Культура рождала биологию, которая порождала культуру, которая порождала биологию, которая… Он перестал за этим следить. Слишком много людаков появлялось на свет в спонтанных порывах матерницы, за пределами селений Рая на Земле, слишком легко, слишком быстро.
Гжесь эмотирует замковцу монашеский капюшон, превращая свою голову в черную как уголь глыбу. С севера летит клин огромных пеликанов, на спинах которых, будто наездники драконов, сидят голые жемчужнокожие питерпэны, трансформерные личинки неких будущих голливудских замковцев, которые Гжеся вообще уже больше не интересуют. Когда клин спускается к озеру и скрывается за розовыми пальмами, на Гжеся, подобно удару молота, обрушивается Дыхание Камня – меланхолия открыла его вектору звериной биологии. На мгновение он завидует даже обезьянам и покемонам. Потрясенный, морфеится до захода солнца и по другую его сторону.
В сердце райско-африканской ночи сидит у костра госпожа Спиро, поджаривая на длинной палке трупик толстенького грызуна. Замковец – тот самый? – подскакивает, отрывает кусочек мяса, жует, обжигается, выплевывает, подскакивает снова.
– Убегаешь? – госпожа Спиро нежна и мягка с Гжесем, как всегда. – Но я тебя не держу, милый, могу только поцеловать на прощание и пожелать скорого возвращения. В Раю нет рабов; вся моя власть – искреннее обещание счастья. Прошу.
Она показывает другой рукой на горизонт слева. Гжесь встает (до этого он сидел) и выходит за круг света от костра. Карминовая броня «Аль-аср» мерцает, будто горит, яйцо-капля пустой головы игуарте (проц и память он носит в корпусе) меняет цвет от матового пурпура пламени до чернильной тьмы. Гжесь переходит на инфракрасный и узнает Утес Стервятников, границу матерницы Спиро и розовой жизни Рая на Земле; от этой границы его отделяют не более двухсот метров. Над Утесом все еще стоит древняя башня Национального парка Марсабит.
Госпожа Спиро в деревянном мехе, собственноручно вырезанном ее детьми из райского эбена, руки у нее из гибких прутьев, ноги из округлых дощечек, пальцы – сплетения кораллов, груди – тыквы орехов, лицо – тотемная маска, все это на углеродных сухожилиях и невидимом скелете из графена, движущееся с помощью некоего скрытого в ее лоне часового механизма от «Дженерал Электроникс». Когда она подходит к Гжесю и встает за его спиной (ниже на голову, стройнее на половину ствола пальмы), Гжесь слышит в ночной тиши сухой скрип ее деревянного тела.
– Смотри, какой он голодный.
Прибегает замковец с только что сорванными с кустов багетами. Госпожа Спиро разрывает для него зажаренного зверька на мелкие кусочки. Они сооружают пахнущие свежестью хот-доги, и все это почти под рукой Гжеся, под самыми его объективами.
Сон покачивается волнами на границе тени.
Гжесь бросает взгляд на жадно набивающего рот людака и внезапно понимает:
– Тигра.
– Что?
– Тигра из диснеевского «Винни-Пуха».
Дыхание Камня отступило от матерницы, на поверхность всплывают более далекие от биологии очевидности. Гжесь вспоминает дурачества Мики, и прижавшегося к Халку Брюса, и как Флоки и Слоки объедались горячими маффинами, так что румянец переползал с их щек на уши и виски, и как Дедек гонялся на пеликанах за золотой колесницей госпожи Спиро, и их весьма серьезные шахматные поединки на крыше арборетума, и рождение первой дочери Мики и Дедека, и архитектурные развлечения Дедека в Парке Смеха…
Нужно уйти, нужно подумать одному одному одному.
Госпожа Спиро не останавливает Гжеся. Ночь милосердна к меху, на мгновение скрывая всю его меховость – он может притвориться, будто вышел на прогулку, встав прямо из теплого логова, зверь дня в объятиях ночи, живой эмот ДНК.
Обходя башню, он спотыкается о – камень? корень? Машинально сменив спектр, видит, обо что споткнулся – о руку старого «Шмитта-4». И правда, ведь именно здесь состоялся тот разговор с Дагеншеллом. Именно здесь они с Дагом…
– Даг! Как живой!
Они не договаривались заранее. Даг прилетел в Настоящий Рай пятьсот сорок девять дней назад, возвращаясь от Рандомитов в Вечную Империю. Посадив свой дрон за Полями Изобилия, он застиг Гжеся врасплох в обезьяньей роще, где тот надзирал за подростками, резвившимися в разноцветных иллюзиях и симуляторах вместе с райскими шимпанзе и покемонами.
– Ну да, живой, живой и настоящий.
Дагеншелл тоже пересел на игуарте. Его «Шмитт-4», однако, не смог бы вместить нейрософт трехсотлетнего трансформера – совсем другое дело бездонная память дронов, являвшихся безопасным расширением тесного разума меха и железным бэкапом.
Дети Гжеся разглядывали Дага и его медленные эмоты с лишенным страха любопытством. Одна из обезьян вспрыгнула ему на плечо. Он сверкнул на нее зелеными диодами, и та возмущенно заверещала.
Матерница пребывала в полусонном состоянии, над рощей висел вектор Безголового Цыпленка.
– Они привыкли, что матерница вытирает им носы и меняет пеленки. Им не набить себе шишек, как бы они ни старались.
Дагеншелл, осторожно сняв с себя обезьянку, эмотировал засмотревшегося туриста.
– Это та самая госпожа Спиро?..
– Идем.
Гжесь тогда вывел его за пределы матерницы Настоящего Рая, к старой башне, когда-то принадлежавшей службе охраны парка.
Их сопровождали несколько шаловливых любознательных людаков, все явно под Резвым Пони. Гжесь машинально играл с ними в фигуры Роршаха, мерцая сериями ассоциаций, каскадами фантазий-загадок; даже столько веков спустя он замечал в них нечто от ириготи.
Они миновали южные Поля Изобилия; людаки собирали по дороге плоды непревзойденного алкоголя и серотониновых драгов, опутав Гжеся застольным вектором, и он делал вид, что ест.
На гладком металле мехов шкворчало лимонное солнце. Жужжали насекомые, микродроны, меха-фэйри – не отличить.
– Ханы все так же не хотят сыпать манну с неба?
«Шмитт-4» покачал угловатой головой.
– Сам знаешь, что были попытки. Но экономика сверхизобилия  не работает по кусочку, в частичных вариантах, немного безграничности тут и немного ограниченности там. Нужно войти в нее на сто процентов, как вы тут, – он эмотировал в сторону Полей. – И тогда возникает проблема масштаба; для таких селений по несколько сотен людаков и самое большее на двести квадратных километров – окей, на подобный провинциальный размах она, может, и сдаст экзамен. Но не на весь мир.
– Таких попыток не было.
Дагеншелл толкнул Гжеся стальной лапищей, так что «Аль-аср» едва не опрокинулся.
– Скажи честно: вам удался бы рай где-либо за пределами Рая?
Гжесь помедлил с ответом, пока они не остановились над Утесом, в тени башни. С высоты более чем стометрового геологического обрыва они увидели панораму выжженной солнцем равнины, все так же почти мертвой, с немногочисленными пятнышками Жизни, наверняка принесенной из Рая ветром и животными. Вдали, почти на горизонте, в волнах разогретого воздуха мерцали скелеты древних нефтяных вышек и ветряных электростанций, с такого расстояния даже при максимальном зуме напоминавшие скорее чудовищные картины технофэнтези.
– Я выдам тебе страшную тайну, Даг: меня уже ни черта не волнует, удастся нам этот Рай или нет.
– О, так нас тут не слышат? – Даг издал громкий смех Орсона Уэллса. – Старый добрый параноик!
– Эх… У меня уже нет сил что-либо затевать, – «Аль-аср» с несвойственным роботу изяществом сел на землю, подтянув колени под подбородок. Эмот парижской меланхолии отобразился в виде лица Леонарда Коэна. – Или куда-то бежать. Сколько можно? Все то же самое заново. Больше не хочется, в самом деле.
Старый «Шмитт-4» присел рядом, в полтора раза крупнее и массивнее, угловатая гора промышленного железа в противоположность изящному «Аль-асру», пришедшему будто из «Сказок тысячи и одной ночи».
Дагеншелл эмотировал угощение сигаретой. Гжесь эмотировал поджигание сигареты и протяжное выпускание дыма; затем оба вместе эмотировали дружеское молчание.
Все это настолько подавляло, что Гжесь через сто девяносто четыре секунды подкрутил себе «Морфея» до тридцати процентов.
Перед ним по равнине плыли фата-морганы кораблей и городов. Людаки и мартышки с башни швыряли в обоих роботов камешками и мумиями аксолотлей.
– Значит, это и есть твои малыши?
– Мои, не мои…
– Не будь таким скромным, – Дагеншелл перешел на частоту крипто. – Который это уже твой заход?
Гжесь поежился уже от одного слова. «Заход»! А потом начал мысленно считать: если первый был у изначального Винсента Чо в изначальном проекте «Генезис» от «B &amp; B», второй и третий – японские живорожденные Чо, перезапущенного у замковцев РА, а потом три Жизни у Саламандр в Австралии, потом Вечная Империя Ханов, эпикультурных китайцев, трансформированных из эпосов китайской фэнтези и Джеймса Клавелла, и их сложные для подсчета эпигенезы из глубокой матерницы; а теперь здесь, Настоящий Рай с его раз за разом повторяющимися поколениями…
– От одиннадцатого до пятнадцатого, смотря как считать.
– Когда я услышал, что ты строишь тот Первый Рай, сразу подумал: ну да, ведь ему не требовалось ничего иного, кроме как возврата в прошлое.
– Нам всем это требуется.
– Но мы понимаем, что это невозможно, что мы можем самое большее создать грубую иллюзию Калифорнии. А ты – про ювелирную инженерию ностальгии. – Дагеншелл раздавил сигарету о колено. (Как бы.) – Но, вижу, получилось в точности наоборот, это нечто совершенно новое.
Гжесь натянул на себя лицо старичка далай-ламы.
– Отчасти потому, что ты смотришь уже на позднюю итерацию. Основателями Первого Рая были в основном трансформеры первого поколения из свободной фракции «Black Castle», и на самом деле мы исходили только из одного – выйти за пределы моделей образа жизни до Погибели.
…Подумай. Мы не люди, во всяком случае, определенно не те же самые люди. IS3 не создал полные нейрокопии, мы знали, прекрасно знали с самого начала, что это обман. Никто из нас не прошел бы хорошего теста на идентичность. Мы трансформеры – и тоже не знаем, что это означает. Мы не меняемся, не учимся. Не спим. Тоскуем по телу. Механически повторяем себя, день за днем, год за годом, вечность за вечностью. И во всем этом никак не можем найти для себя иной жизни, нежели эта страшная пародия на жизнь человека. Почему? Почему?
…На что ответ Фергюсона – ты его помнишь, тоже уралец, он высаживал первые Поля Изобилия после Погибели – ответ Фергюсона был таков: всему виной капитализм. Не смейся! Ибо он всегда возвращался к нам через черный ход, а вместе с ним вся его этика, эстетика, ментальность, образ жизни, комплексы и мечты. Отнюдь не потому, что капитализм лежит в природе человека, но потому, что он является самым простым и очевидным решением проблемы распоряжения ограниченными благами.
…В то время как для трансформера это театр пустых форм. Ибо что мы на самом деле делаем? Гм, Даг? С самого начала, с рестарта после Погибели, в каждой конфигурации и альянсе? Я, ты, все Ханы, и королевские, и патагонский котел? Что мы делаем? Впихиваем трансформеров в жизни как в костюмы, в псевдосемьи, в якобы дома, занимаемся якобы работой, изображаем якобы зарплаты и якобы должности, всеми этими старыми ритуалами придавая смысл нашему меховскому существованию. Понимаешь? Наверняка понимаешь.
…Так существовало ли вообще когда-либо человечество, столь же естественным образом – без каких-либо приказов, запретов и идеологических систем – обходящееся полностью без капитализма? Фергюсон его обнаружил: до неолитической революции, пятнадцать тысяч лет назад, до того, как Homo sapiens перешел к земледелию. Когда он функционировал в охотничье-собирательских культурах, удовлетворяя свои потребности исключительно тем, что давала ему дикая природа. Тогда он был здоровее, выше ростом, жил дольше, почти без насилия, без эксплуатации, при равенстве мужчин и женщин, без иерархии власти, почти не работая. И это был настоящий рай, Золотой век, Эдем, об изгнании из которого упоминают все мифологии человечества, в каждой культуре, на каждом континенте. Ибо нас изгнали – человек открыл земледелие. Так началась цивилизация, но точно так же началось падение в капитализм и рабский труд, во всю его культурную надстройку. Из которой мы не вырвались до сих пор. У нас нет для этого даже воображаемых инструментов.
…Если не работаешь – зачем тогда живешь? Есть ли какой-либо смысл существования в ничегонеделании, в стагнации, в вегетативной смене дней и дат? Робот стоит без движения, то есть робот не работает, то есть робот мертв. Робот существует для работы.
…Но если бы мы сохранили ту память о тысячелетиях охотничье-собирательской культуры – мы смогли бы так жить, трансформеры смогли бы жить по-настоящему трансформерной жизнью. Вместо того чтобы через силу отыгрывать этот чудовищный театр человека, работающего, чтобы жить.
…И потому мы придумали этот Рай. Но нас настигло проклятие исполнившейся мечты. Ибо стоит тебе сказать «Рай» – и ты думаешь обо всех идеализациях мира до Погибели, которыми полны архивы, о глянцевом Голливуде. Наши первые людаки поглощали все это всеми порами своего воображения. И начался слоеный пирог, как везде: людаки айэсятся, трансформируются, вступают в альянсы и рожают собственных людаков, но уже на основе сильно голливудского эпигенеза, и все это постепенно въедается в матерницу, векторы накладываются на векторы – включи быструю перемотку, и через тридцать килодней у тебя такой вот Рай: «Король Лев», библиотека Диснея и Пиксара, парк сказок и комиксов, с каждым поколением все более инфантильный и оторванный от правды о человеке.
…А может, мне только так кажется.
Дагеншелл эмотировал Сартра, Ханеке и вторую сигарету.
Гжесь эмотировал Вуди Аллена и Пола Боулза.
Они сидели и курили. (Нет, но как бы.)
– Госпожа Спиро ничем не поможет?
– А кто у вас правит? – усмехнулся Гжесь. – Только не говори, будто у вас демократия.
– Честно? Я сам до конца не знаю кто.
– Вот именно. Вспомни, как до Погибели выглядело управление в достаточно крупных сетях. Кто-то имеет власть, но кто именно? Человек или программа? Общество или процедура? Все накладывается, процессуализируется, размывается. Хоть убей, но я понятия не имею, откуда взялась госпожа Спиро – из какого-то людаково-трансформерного слоеного пирога, из долговечного вектора Маттернета или чисто из управляющего софта. Наверняка она и сама не знает. Она вросла в матерницу Рая, возможно, мы уже даже ею дышим, – Гжесь эмотировал выдох, на мгновение изобразив на мехмаске облик греческого Борея. – Но я слышал, будто Рандомиты на Канарах с корнем оторвали свой Интернет от Маттер. Это правда?
Даг весьма нечетко высветил неопределенное выражение лица.
– Они ебанаты еще те, они в самом деле рандомизируются в нейро и в ДНК – один раз у них получается одно, в другой другое. Неделя переговоров, и я думал, что с ума сойду, – он снова толкнул локтем «Аль-асра» Гжеся. – Рядом с тобой ко мне возвращается здравый рассудок.
Под обрывом проплыла перевернутая Венеция, проплыли Лас-Вегас, Эльдорадо, Метрополис, и «Аль-аср» толкнул «Шмитта» в ответ.
Из всего репертуара физической близости – трансформер и трансформер, двое рабов харда, утопающих в океане бескрайнего одиночества – что им еще оставалось?
«Шмитт» хлопнул «Аль-асра» по спинной пластине – у карминового меха внутри аж зазвенело. «Аль-аср» врезал из полуприседа «Шмитту» молниеносным ударом в подбородок.
Они продолжали с грохотом лупить друг друга, вскочив на ноги и отступая под ударами к самой башне.
Радостные эмоты выстреливали фонтанами. На песчаной равнине дефилировали Альгамбры и Теотихуаканы. По пустыне разносился лязг уродуемого металла.
Замковцы бегали вокруг, хлопали в ладоши и пели:
– Трансформеры бьются! Трансформеры дерутся!
Они бились, дрались и крушили друг друга с размахом, достойным Первого и Последнего Рая. Даг воспроизвел из архива рев Годзиллы, Кинг Конга и Чужого, Гжесь ответил воплем Брюса Ли и завыванием корабельной противотуманной сирены.
Под кулаками мехов содрогалась Африка и срывались облака с небес. Гжесь, будто торпедой, ударил башкой в бедренные шарниры Дага; Даг схватил Гжеся поперек и грохнул роботом о камни под башней. Та накренилась, на лазурном небосклоне покосилось солнце.
– Трансформеры дерутся!
«Аль-аср» вбил кулак под грудную пластину «Шмитта» и вырвал пучок кабелей. «Шмитт» выломал из конструкции башни одну из опор – двухтонный столб из дерева, железа и бетона – и начал лупить им «Аль-асра» как дубинкой. По матернице разносился смех. Они стояли на палубах тонущих авианосцев, превращая в кашу десятки истребителей и вертолетов. Вокруг них проваливались континенты чужих планет, а они боксировали кулаками-кувалдами. Они падали во взрывающиеся сверхновые на спинах нечеловеческих мехо-богов и снова рубились с грохотом в триста децибел, а вокруг них, вытаращив глаза, объедались попкорном аксолотли.
Metal on metal, soul on soul. Кости и кровь роботов летели во все стороны. Рука, нога, обломки электронных подсистем – Гжесь наклоняется и поднимает старую руку «Шмитта-4», и она уже кажется ему почти античным артефактом, следом некоей дэникеновской цивилизации времен до человека – так исцарапали и отшлифовали эту железяку пустынные ветер и песок за прошедшие с их сентиментальной драки полтора года.
Гжесь стоит, держа в руке реликвию брата-меха, и долго не может двинуться с места, будто его заело. Что-то в нем ломается (не хард). Он заплакал бы, но у него есть только эмоты.
Госпожа Спиро сидит у костра в классической позе пьеты, наевшийся людак-замковец спит на ее коленях, свернувшись в позе полуэмбриона. Госпожа Спиро нежно гладит эбеновыми пальцами мягкое тельце сказочного живорожденного, тотем-лицо склоняется с дикой нежностью над беззащитным человеком. Белый белок в объятиях черного дерева. Пальцы, будто живые клавиши фортепиано, подрагивают на лбу замковца в ритме неслышимых там-тамов. Госпожа Спиро – черная богиня, госпожа Спиро – кукла дочеловеческих снов и мифов, госпожа Спиро – мать Африки.
Гжесь швыряет руку «Шмитта» в пламя. Огненная жертва поднимает фонтан искр.
Госпожа Спиро смотрит на него глазами, похожими на два горизонтальных сучка в закопченной коре.
– Какое прекрасное отчаяние!
– Правда? – Гжесю незачем эмотировать горечь, у него по умолчанию такой голос. – Мне потребовалось сто тысяч ночей, чтобы дойти до этого края.
– Тебе этого не хватает? Великих чувств, великих страданий, драм из Рая?
– Не говори мне о Рае, это не Рай.
Двадцать процентов сна, и госпожа Спиро мерцает в отблесках костра, почти расплываясь в сомнабулический призрак, нечто среднее между деревянной куклой и масайской шаманкой.
– Не Рай? А чего тебе недостает?
Гжесь заглядывает в ночь и заглядывает в себя. Как ответить на этот вопрос? Будто он триста лет задыхался под бетонной тяжестью. Он знает, что чего-то недостает, чего-то самого важного, но когда пытается вымолвить слово, озвучить мысль – выходит лишь глухая пустота.
– Ведь у меня была какая-то жизнь, помимо жизни робота. Были какие-то хобби, какие-то увлечения, странности, любовь, ненависть, желания-нежелания, у меня была личность.
– А теперь нет?
– Не знаю. Есть?
Ведь это наверняка не все. Существовала глубокая тайна-сущность человечества, и он, они ее утратили, утратили при трансформации посредством IS3 столь бесповоротно, что теперь они, трансформеры, не в состоянии даже сравнить, чтобы охватить мыслью утраченное.
Но они чувствуют, догадываются, переваривая сотни дней механически повторяющейся работы, будто они в самом деле были лишь тем, что в состоянии сделать, подвергаясь воздействию энергетических циклов, более жестоких, чем астрономические циклы темноты и света, тупо поглощая призраки искусственных развлечений и наматывая себе на ум те вымышленные жизни. Стоя часами в ступоре, будто статуи, воистину как выключенные роботы, и ничего не делая, не живя, даже не отыгрывая светских ритуалов тела, пусть даже выглядящих столь же ужасающе жалко, как совокупления сексботов. Вся их жизнь – жизнь роботов; почини то, сделай это, построй то; вся их жизнь – сон харда, но они чувствуют, чувствуют, что ЭТО НАВЕРНЯКА НЕ ВСЕ.
– Ведь у меня оно было.
– Было?
Он завелся. Голова в ночь, процессор на наивысшие обороты, охлаждение всей поверхностью меха; он отступает глубже во тьму, в африканский холод, в сон прошлого, где, распаковав из внутренней памяти игуарте безнадежно перемешанные архивы, снова и снова прогуливается по шумным аллеям парка, среди людей и животных, ссорится с чиновником у окошка конторы, купает сонного внука, трясется в лихорадке под пропотевшими одеялами, дотрагивается кончиком языка до века спящей женщины, бежит за уезжающим трамваем, дрожит в окопе под артиллерийским обстрелом, засыпает на работе с головой на клавиатуре перезагрузившегося компьютера, выталкивает из своего лона на свет плачущего новорожденного, выходит после ночной смены под весенний дождь, а Солнце взорвалось над горизонтом, и процессор окончательно перегревается, перемешивая сны, времена и линии харда.
Солнце взорвалось над горизонтом по-африкански внезапно, как всегда взрывалось над Эдемами и Ириями, и Гжесь машинально напряг позвоночник, чтобы шире простереть черные крылья. То был уже триста пятнадцатый виток вокруг Земли одинокого «Хоруса I», который летел по инерции, будто запущенный в астрофизическом флиппере шарик, поскольку давно уже израсходовал последние капли газа из маневренных резервуаров. Либо уравнения сцепятся, и орбита склеится с орбитой, либо «Хорус» Гжеся окончательно выйдет из игры.
Он медленно вращался. Над-под ним полудуга ослепительного блеска очертила профиль Азии и Тихого океана, после чего из-за черного диска планеты обрушилась разогнавшаяся лавина рассвета. Вырванный из холодного ничто «Хорус» внезапно обрел резкие контуры, его пересекли линии дня и ночи, а каждое крыло поделилось на позитив и негатив. По ним в каменную утробу робота сползали прожилки ледяного огня.
Сосредоточившись в остывшем мехе, Гжесь включил все системы диагностики и термостатику, оптимизировал солнечный профиль – крылья уже впитывали солнечный свет до последней капли. В зуме росла грубым полумесяцем солнечных отблесков чаша гугловского конструкта. Гжесь запустил отсчет, нацелил правую руку, числа уменьшались, кривые сближались, пока наконец не наложились друг на друга – и «Хорус» за долю секунды совершил запрограммированное движение, отцепив паруса крыльев, выстрелив из руки якорной нитью и свернувшись в эмбрион-шар.
Якорь зацепился за конструкт – который миновал орбиту Гжеся в нескольких десятках метров от него, с разницей векторов в несколько метров в секунду – и «Хоруса» дернуло, затем потащило в сторону, по результирующей обеих орбит. Мех начал сматывать нить, но прежде чем домотал ее на четверть, результирующая перешла в плотную спираль. Вращаясь по кривой с уменьшающимся радиусом, разогнавшийся робот Гжеся врезался в бок рефлектора.
Удар выгнул ему обе голени, размозжил правое сопло и вмял правое плечо: больше пошевелить им он уже не мог. Однако связь сохранилась, в его досягаемости имелись по крайней мере три открытых спутника «Black Castle» и восстановленные спутники «Иридиум», что вполне его устраивало.
Отцепив якорную нить, он включил магниты и перевалился через край. Тот же край отбрасывал тень, рассекавший внутренность чаши почти точно пополам, от радиоколлектора, размещенного в геометрическом фокусе, до тянувшихся вдоль колец многоэтажных галерей.
Гжесь повел зумом по этой линии, не сразу заметив движение в путанице механизмов, которыми были забиты галереи. Будто оживающие скульптуры в замке Дракулы, все роботы, выключенные и защелкнутые в своих гнездах питания и консервации, теперь одновременно запускались, распрямляли конечности, выдвигались в открытый космос. Удар «Хоруса» о конструкт, видимо, прошелся по его алюминиево-титановому костяку, будто тектоническое сотрясение по коре планеты.
Встав на погнутые ноги, Гжесь поковылял вдоль металлического ребра в сторону фокуса. Но прежде чем успел миновать линию между ослепительным блеском и угольной темнотой, до него добрались и окружили со всех сторон только что запустившиеся мехи: «Хорусы» I и Iа, «Шмитты» 202, 203, 223, «Хонды Х», даже один «Усабуро Рекс», с топливными баками, похожими на карикатурный акваланг или двойной горб, благодаря которым он мог долететь до Луны и обратно, взорвав при этом любой орбитальный бункер.
Гжесь попытался оттолкнуться и добраться до коллектора в фокусе, пролетая между мехами и над ними – но ближайший «Шмитт-203» молниеносно метнулся ему навстречу, отразив «Хоруса» Гжеся будто хорошо спланированным ударом в бильярде, послав его обратно глубоко во внутреннюю тень чаши, подальше от паукообразного харда, висевшего над центром полусферы.
Все это происходило в абсолютной тишине космоса, даже без саундтрека учащенного дыхания астронавтов. Снова примагнитившись, Гжесь включил себе медленный техно-бит.
Звезды Млечного Пути складывались в микросхемы и системные платы старых персональных компьютеров; он знал, что всему виной «Морфей», но после стольких лет это стало частью его подсознания, равноправной составляющей реала.
Он медленно поднял ногу. Мехи Гугла облизали его лучами сканеров. Он высветил искренние тэги. В ответ получил лишь один короткий эмот: ЖДАТЬ.
Все застыли как статуи.
Четверть часа спустя Гжесь снизил энергетический уровень «Хоруса» до минимума, на полделения выше полной деактивации. По чаше волнами перемещались Солнце и тьма. Вдоль Зодиака выстроились как на параде «ZX Spectrum», «Commodore 64», «Atari 800XL», доисторическое детство Гжеся, забытые боги харда.
Семь часов двадцать три минуты спустя «Хонда Х» эмотировала «ЧАТ», после чего открыла линию связи с «Хорусом» Гжеся.
– Ты?
– Покажись.
Но идентификатор сперва ничего ему не сказал: Гильгамеш90.
Гжесь вошел в MTL и проверил нейрогенеалогию этого Гильгамеша.
И оказалось, что в «Хонде Х» сидел один из двух тысяч четырехсот двадцати двух трансформеров, ведущих свое начало от Фрэнсис Рори – уже из четвертого поколения, считая от оригинала, причем лишь одно трансформерное звено его генеалогической цепи имело отношение к биологии.
– Помнишь меня? – удостоверился Гжесь.
– Да, у меня есть эта память. Надеюсь, по знакомству не разлогинишь меня насильно?
– Дашь мне записи с этого телескопа? Это ведь сетевой радиотелескоп? Насколько большого эффективного диаметра вам удалось достичь?
– Зачем тебе записи?
– Компенсация. Гонорар. Десятина. У меня нет подходящего слова, но ты и так знаешь, что мне причитается.
– Это хард «Норада». «Норад» не признает и никогда не признает никаких твоих прав.
Гжесь проверил «Норад». Какой-то альянс внутри конгломерата сотен постгугловских наций. Гильгамеш90 официально был членом «Трибеки II» и «Большого Северного Союза», но среди трансформеров случалась и не такая шиза.
– Скажи, что я ошибаюсь.
Разинув пасть «Хоруса», он швырнул пятно света на край чаши. Вся конструкция уже была нанесена у него на карту, так что он лишь поворачивал корпус робота и его соколиную голову, выхватывая из мрака очередные элементы импровизированной орбитальной инженерии, по две секунды на каждый, от края к центру.
На двадцать втором Гильгамеш90 эмотировал поднятые руки, давая понять, что сдается.
– Это все построил я, – сказал Гжесь, проглотив ослепительный блеск. – Я думал, что мне приснилось, но нет. Уже с первого взгляда я понял, что в этом дизайне есть нечто… мое. Лишь вблизи мне стало ясно, что именно так я построил бы орбитальный телескоп, если бы в моем распоряжении имелись лишь материалы, выведенные на орбиту до Погибели. Если бы мне пришлось делать по-своему, как я всегда поступал – импровизируя, из того, что есть под рукой, собирая и комбинируя, на глаз и на ощупь. Это моя работа, мой дух харда. Тот оптический калибратор – он ведь с третьего «Хаббла»? Половина рецепторов с той стороны – с китайских наблюдательных телескопов НАОК. «Двести двадцать третьи» вы держите здесь потому, что только они видят трещины меньше чем в полмикрометра. При этих диаметре и массе напряжения превышают прочность материалов, позаимствованных из конструкций меньшего размера, и вам приходится на ходу их латать. А сколько копий умельцев в области харда есть у вас на выбор из банков Гугла? Я узнал свою работу, Фрэнс. Заплати мне.
Семь секунд молчания.
– Мы говорим о торговом обмене?
– Можете предложить обмен, да.
– Рабы Гугла, как видишь, справились. Зачем нам сейчас нанимать оригинал?
– Если это что-то сетевое, вас ждет по крайней мере…
– Ты, похоже, даже понятия не имеешь, о чем речь.
Гжесь эмотировал игрока в покер со спрятанным под столом снятым с предохранителя револьвером.
Гильгамеш90 высветил DEFCON5, и все остальные мехи, в столь же одновременном порыве, как и до этого, поднялись, отмагнитились и вернулись в свои гнезда в окружной галерее.
– Прошу. Твоя игрушка. Делай, что хочешь.
«Хорус» даже не дрогнул.
– Тебе очень бы хотелось, – медленно проговорил Гильгамеш-Рори, – чтобы это оказалась какая-нибудь страшная политическая тайна в войне между альянсами. Информация для шантажа, или другой ключ к драме в твоих руках – и уже идет по контурам напряжение, поднимаются осцилляторы и блуждающие токи, в машину входит жизнь. Некий Винсент Чо, которого ты мог бы выкрасть и снова опрокинуть равновесие сил, да?
– Говори.
Четыре секунды.
– Мы те, кто на стороне добра, – сказал Гильгамеш90. – Мы – Лига Защиты Человечества, Космическая Месть и Война Миров.
– Что?!
«Хонда Х» вытянула руки над головой, охватив трехпалыми лапами звездный зенит.
– На что мы смотрим? Что слушаем?
– Погоди, я сообразил!
– Именно. Мы ищем наших убийц.
– Вы выследили Луч Смерти?
– Да. Мы тщательно собрали все архивы времен Погибели, все частичные данные, древние реестры автоматов и датирование нейтронной волны с точностью до наносекунды, и вычислили точку на небосклоне, вычислили расстояние.
– Говори, черт бы тебя побрал!
Гильгамеш опустил руки и весело рассмеялся.
– Семнадцать целых шесть десятых световых лет от Солнца, в созвездии Змееносца, за звездой Барнарда. Свыше двух световых лет от ближайшей системы. Абсолютная пустота и тишина. Там ничего нет. Это гравитационная пустота, она никак не влияет на движение материи. Ничего не излучает сама и не преграждает путь излучению из глубин космоса. Ноль. Там ничего нет. Ничего.
– Погоди. И что это значит?
– Это значит, что они были готовы к Космической Мести. Будь у тебя такая пушка с Лучом Смерти, стал бы ты из нее стрелять из окна собственного дома? Чтобы каждый, в кого попали, но не добили, мог ответить тебе с лихвой?
– Ага! Строишь адскую машину в полностью анонимной точке пространства и наверняка еще уничтожаешь ее после использования, так что даже если бы мы когда-нибудь туда долетели и исследовали остатки, то ничего бы не узнали.
– Да. Самый быстрый и самый простой ответ. Но на самом деле он ничего не объясняет. Прежде всего он не отвечает на вопрос о мотивах. Но существует намного более обширная гипотеза: что там не было никакой машины, никакого генератора Луча Смерти.
Гжесь даже ничего не эмотировал, лишь почесал тяжелой левой лапой «Хоруса» бронированный лоб.
– Это уже выше моего понимания.
– Окей. Но имей в виду, что это единственный гонорар, которого ты можешь ожидать от «Норада».
Пять секунд. Десять секунд. Пятнадцать секунд.
– Единственный гонорар, – повторил Гильгамеш. – Да?
– Да. Говори!
– Хорошо, – «Хонда Х» на мгновение подняла к небу угловатую башку, словно вызывая в свидетели созвездия Дискеты и Картриджа. – Семнадцать световых лет – это слишком близко. Семнадцать световых лет – это ничто, это выстрел в упор, как если бы приставить нам обрез к груди.
– Шутишь? С такого расстояния попасть в цель, в планету, не допустив при этом рассеяния энергии – подобная точность намного превосходит все наши возможности и теории!
– Мы даже не уверены, что это, собственно, было за излучение. Все указывает на некий пучок из многих компонент, и приходится смириться с тем, что о большинстве из них мы не узнаем, поскольку не можем вернуться назад, чтобы поставить во время Погибели соответствующим образом откалиброванные датчики; мы можем опираться лишь на косвенные следы, на то, что уцелело из тогдашних достаточно случайных измерений.
– Быстрые нейтроны, я сам их видел в данных от «Го Цзя Хан Тянь Цзюй».
– Да, была такая компонента, наверняка. Но сама ли нейтронная волна очистила всю биосферу Земли? Мы в «Нораде» считаем, что Луч состоял в первую очередь из частиц, настроенных специально на частоту, разрушающую связи ДНК.
– Им пришлось бы сперва откуда-то взять эти параметры, – Гжесь начал поспешно шарить в древних базах по химии и биологии. – Не знаю, видна ли вообще ДНК в спектре планеты, наблюдаемом из космоса…
– Отступи назад, ты все еще смотришь с чересчур близкого расстояния. Подобная цивилизация – это не дворовый хулиган, стреляющий из воздушки через забор соседа. Речь идет о масштабах галактики, скопления галактик. Если не Вселенной.
– Не верю. Им пришлось бы найти способ обойти ограничение скорости света, иначе все это…
– С этого мы начали.
– С чего?
– С теорий, возникших еще до Погибели. Мы докопались до расчетов. Теперь, естественно, никто их до конца не понимает – перед погибелью не заайэсился ни один физик-теоретик, а новых с нуля мы потом не обучили, впрочем, их некому учить, какому-нибудь живорожденному самому приходится вытаскивать себя за уши на уровень Эйнштейна и Хокинга. Так что остались лишь голые гипотезы. Как открыть червоточину, как ее стабилизировать, как удержать связь, сколько тех или иных экзотических частиц для этого требуется. Впрочем, сперва нам пришлось бы построить ускоритель диаметром с Солнечную систему. Но это мы, человечество, – а каков шанс, что никто никогда во всей Вселенной не додумался до этого раньше?
– Знакомые аргументы, – пытаясь поспеть за Гильгамешем, Гжесь параллельно читал рефераты научно-популярных статей из архивов Замка. – Уравнение Дрейка, парадокс Ферми, гипотезы Хокинга…
– И сразу же начинают громоздиться практические проблемы. Окей, у тебя есть технологии, ты можешь открывать туннель-червоточину в любое сколь угодно далекое место в космосе – вот только до тебя дошла информация исключительно о ближайших таких местах, о тех, из которых уже успел долететь сюда свет. Допустим, что за миллиард световых лет отсюда развилась некая иная цивилизация, и ты мог бы перебросить к ней туннель в мгновение ока. Но ты о ней не знаешь, и не узнаешь еще миллиард лет.
…Что можно сделать? Можно вести наблюдение за небом на максимальной чувствительности, и на основе текущих данных об отдельных звездных системах и планетах, а также на основе всеобщих астрофизических знаний создать карту вероятности развития жизни и технологической цивилизации в сколь угодно далекой системе в видимой Вселенной. До той звезды миллион световых лет, – «Хонда Х» подняла руку и показала пальцем на какое-то солнце из анонимной галактики, – и ты видишь сейчас ее образ миллионолетней давности. Тем не менее на основе самого этого образа ты можешь сделать вывод, разовьется ли там через миллион лет жизнь и разум. Десять, двадцать, пятьдесят процентов подобного сценария. И точно так же ты наносишь на карту все небо. А потом открываешь свои туннели-червоточины.
…Даже боги, однако, должны как-то управлять ресурсами. В мириады сторон сразу в любом случае не разорваться. Самым эффективным методом было бы разослать какие-нибудь зонды с искусственным интеллектом для сбора данных о текущем состоянии космоса. Что сегодня происходит на планете, телескопический образ которой повествует нам о положении дел тысячи веков назад? Так создается гигантская база информации о путях жизни во Вселенной – в каких условиях среды с какой вероятностью зародится та или иная жизнь и возникнет та или иная культура. А поскольку в твоем распоряжении имеются превосходящие скорость света червоточины, ты забираешься далеко за пределы нашей видимой Вселенной и собираешь в этой базе триллионы триллионов примеров, любые возможные астрофизические и биологические комбинации, причем отслеженные вплоть до их естественного конца.
…И потом у тебя уже есть алгоритм, готовый справочник миров и цивилизаций – будто у космического часовщика, который держит планеты пинцетом под лупой. В такой-то среде и из такой-то биологии в девятистах девяноста семи случаях на тысячу рождается космическая раковая опухоль – и мы выжигаем ее в зачатке.
– Землю они тоже так превентивно выжгли? И именно нам так не повезло оказаться в тех трех случаях на тысячу, collateral damage садовника Вселенной?
– Почему в трех на тысячу? Почему не именно в тех девятистах девяноста семи? Ты что, думаешь, они ошиблись?
– А ты нет? Мы что, замышляли какой-нибудь космический блицкриг?
– А что, австралопитеки замышляли Хиросиму? Этот самый садовник Вселенной, как ты говоришь, он не смотрит на сто лет вперед – у него карты вероятности развития цивилизаций на миллион, миллиард лет. А через миллиард лет – откуда ты знаешь, до каких космических извращений дошли бы потомки и наследники Homo sapiens?
Гжесь подумал об ириготи, о живорожденных Чо, о векторах матерницы и райских эпигенетиках Фергюсона.
– Миллиард лет – этого невозможно знать.
– Но он знает! Не потому, что ему известен результат, – но потому, что перед ним статистика, охватывающая все звезды и планеты Вселенной, все ее биологии и разумы. Это не вопрос вины и наказания – это вопрос гигиены.
– И что? И поэтому семнадцать световых лет? Неужели не видишь, сколько допущений вам пришлось вытащить из кармана? Это сказка.
– Не сказка, а проверенная гипотеза. Семнадцать световых лет нужны были не для того, чтобы мы не нашли их родную планету или остатки сверхпушки – но чтобы мы не считали сигнатуру червоточины, ее IP-адрес, дорогой мой спец по харду.
Гильгамеш90 в очередной раз придал своему меху позу жреца, охватив обеими руками туманности и квазары, между которыми нацелилась чаша гибридного радиотелескопа.
– Знаешь, что наша сборка сейчас слушает? Эхо мусорного излучения после открытия червоточины. Поскольку чисто ее открыть невозможно, всегда останется шрам. Обычная физика. Мы докопались до расчетов.
Пять секунд.
– Вы верифицируете гипотезу?
– Верифицируем гипотезу. Тут нет никаких сказочных допущений, одни лишь логические выводы. Ибо если в нас самом деле выстрелили Лучом через червоточину – это означает, что существует по крайней мере одна цивилизация, имеющая доступ сверх скорости света ко всему видимому и невидимому космосу, из чего, в свою очередь, следует, что они располагают полной базой всех возможных путей жизни и технологии, а из этого следует садовник Вселенной и все, что я тебе тут рассказал.
Но Гжесь уже смотрел в противоположную сторону, под ноги, сквозь редкий каркас чаши, на проплывающую под ними светлую сторону Земли.
– Только зачем? Зачем, зачем, зачем? Зачем им было нас столь изощренно стерилизовать? Властители червоточин могли бы просто поглотить Землю в черную дыру, и делу конец. Так что это вовсе не был Луч Смерти – раз они устроили все именно таким образом, значит, хотели достичь именно того, чего достигли. Не всеобщей погибели. Они нас не убили.
– И достигли.
– Чего достигли? Нескольких веков задержки в неумолимой кавалькаде прогресса? В чем разница между цивилизацией людей до Погибели и цивилизацией людей после Погибели?
Гильгамеш90 эмотировал бородатого старика, прогуливающегося с собакой по осенней вересковой пустоши.
– Чего достигли… В самом деле не видишь? Что это не цивилизация людей? И не машин. Что это вообще не вопрос прогресса – никакого перескока через Технологическую Сингулярность не произошло. Нет-нет, я не так выразился, вернись! – Гильгамеш отмагнитился и медленно поплыл к «Хорусу» Гжеся. – Помнишь те вопросы? Те вызовы, проблемы, границы? У меня это в памяти. «Человек или не человек», «машина или не машина», «есть сознание или нет сознания», «разум индивидуальный или коллективный», «органический или неорганический», и так далее, по кругу. Не видишь, чего они достигли? – «Хонда Х» слегка дунула соплом из-под передней пластины и зависла прямо перед «Хорусом I», эмот в эмот. – Что стало с предметами всех этих усилий и пытливых исследований, которые тогда казались нам важнее всего? Они попросту растворились.
Эмот в эмот:
Пустая автострада под затянутым грозовыми облаками небом.
Рушащиеся церкви и крошащиеся римские статуи.
Сорвавшийся с привязи воздушный змей.
– Что имело значение – не имеет значения.
– Каждая цивилизация меняется, эволюционирует, мы сами тоже преодолели бы этот этап прогресса.
– Но это не прогресс! Не видишь? Не видишь? Мы ведь на самом деле ничего нового не открыли, не добавили ни одного кирпичика в пирамиду знаний. Мы не используем никаких технологий, которые не существовали еще до Погибели. Домашняя промышленная робототехника, поверхностные нейросканы, Интернет, RFID, Маттернет, телеприсутствие и нейропротезы, химический и биологический синтез, ДНК из пробирки и человек из пробирки, генетические архивы, метаматериалы, углеродные волокна и молекулярная инженерия – все это уже было у нас раньше. Хуже или лучше разработанное и внедренное, но уже придуманное, уже ассимилированное цивилизацией. После Погибели мы лишь оказались вынуждены использовать эти инструменты иначе. Тот Луч вышвырнул нас из однонаправленной очевидности. Технология не изменилась; изменились цели и смыслы, для которых мы ее применяем.
Повисшая вертикально перед «Хорусом» «Хонда» протянула руку и стукнула похожим на отвертку пальцем в механическую грудь Гжеся:
– Скажи честно – когда в последнее время тебе вообще приходили в голову такие вопросы: «Человек ли я?», «Есть ли у меня сознание?»
– Сперва мы все над этим задумывались.
– Но теперь? Ты не задаешь их, поскольку знаешь – они не имеют смысла.
Гжесь эмотировал Гильгамешу Поля Изобилия Фергюсона и райские племена живорожденных.
Анимированных духов и зверюшек, рождающих людаков из комиксов.
Пестрых обезьянок, присевших на плечах двухтонного меха.
– Все-таки это какие-то изменения, вряд ли ты станешь возражать. Какое-то движение, эволюция.
– Какое движение? Какое движение? До Погибели любое движение могло быть только движением вперед, было только одно направление – рост, развитие, прогресс. И сам мне скажи: рай Фергюсона – это прогресс?
– Но ты же не станешь утверждать, будто мы там деградируем?
– Ибо есть уже и другие направления, помимо этих двух. Есть множество гор и ям, – Гильгамеш развернул своего меха по всем осям, вращаясь в невесомости перед Гжесем, будто трехмерная буссоль. – Мы вышли за пределы старой системы координат.
Воздушный змей. Вересковые поля. Автострада.
Гжесь чувствовал, что медленно уплывает. Гильгамеш его залил, затопил своей диатрибой, заэмотировал напрочь червоточинами и галактиками.
– Признайся, зачем вы на самом деле ищете это излучение после червоточины? Хотите им отомстить – или скорее их поблагодарить?
– Только представь, какова бы могла быть эта месть! – «Хонда Х» выпустила в маску «Хоруса» пучок сатиры, от Монти Пайтона до «Симпсонов». – Но это дела «Норада», я тебе уже заплатил. Хочешь еще записи прослушки и координаты червоточины?
Гжесь не мог больше смотреть в маску Гильгамеша, целя объективами вниз, вниз и вбок, на сварочные швы сеток и заклепки решеток в чаше радиотелескопа.
Он отмагнитил левую ступню и топнул.
– Эта ваша сборная солянка сейчас развалится. Ты в самом деле думаешь, что рабы Гугла справятся?
– А чем ты лучше их? – Гильгамеш-Рори источал притворную жалость. – Ха! Ты надеялся, будто мы станем тебя просить! Потому ты сюда и приполз, потому тебя это так и завело. Внезапное избавление от рутины райского робота! Будто ты нам нужен, будто нам без тебя не обойтись! Ха!
Гильгамеш90 устремился к «Хорусу», угрожая столкновением.
Гжесь отмагнитил вторую ступню, чтобы не переломать ноги робота, и оттолкнулся влево.
Но «Хонда Х» быстро скорректировала траекторию и поймала «Хоруса» над чашей, выталкивая его за ее край. Имея схожие массы, оба меха в итоге отразились друг от друга в соответствии с законом Ньютона: Гжесь вниз, к Земле, в тень радиотелескопа, а Гилгамеш90 – поверх чаши, к созвездиям Бэббиджа и Джобса.
– Ты нам ни для чего не нужен, – передавал он издали, уменьшаясь среди звезд, и вокруг него лохматым гало распухали эмоты снисходительного веселья. – Возвращайся к себе, к играм в Фергюсона и к своей бесценной индвидуальности.
Падая, Гжесь пробивал все более глубокие уровни сна. Он миновал спутники из ацтекских пирамид, на которых покемоны приносили в жертву наполовину разобранных мехов, миновал облака из бульона дикой РНК, в которых Зевс-Чо безумствовал с молниями, с демоническим смехом призывая к жизни многотысячные генеалогии чудовищ – а Гжесь падал дальше в потоках грозового дождя вместе с этими чудовищами. Наконец, пробив последний слой облаков, он вывалился в яркий свет, в день, в другой сон, сон нынешний, в почти безоблачную лазурь над континентом цвета охры, в маняще распростертую Африку, в эбеновые объятия госпожи Спиро.
– На самом деле ты ни для чего нам не нужен.
– Тогда почему бы тебе не оставить меня в покое?
– Потому что ты мне нравишься. Мои дети тебя любят. Им будет тебя недоставать.
Гжесь может лишь язвительно рассмеяться. Эмот страшен и безжалостен: аксолотль, ускользающий от шприца с гормонами.
«Аль-аср» подходит к краю обрыва и смотрит в пропасть. Карминовое яйцо его головы превращается в продолговатую морду амбистомы. Выпученные глаза застывшего в развитии земноводного меряют взглядом освещенный солнцем бескрайний континент смерти и сна.
– Мика, Флоки и Слоки, Дедек, Филимонка – все позволили себя векторизировать в один миг, и никто даже не попрощался. Любят меня? Я для них мебель, шкаф с вакуумными лампами, старый писюк и надувная кукла. Может, тебе и нравится этот потертый обшарпанный комп, но станешь ли ты говорить компу «здравствуй», «до свидания»?
– Они ведь не ушли. Не видишь их? Не чувствуешь?
И госпожа Спиро достает из погасшего костра обгоревшую руку «Шмитта-4», после чего за минуту совершает чудо райского творения: разделяет металлолом на составные части, сплетает их вместе с ветками, травой, обугленными щепками из костра, костями съеденного ночью грызуна, вырывает откуда-то из-под собственных ребер часовую пружину и тоже встраивает ее в новую куколку, и еще немного песка, немного воды, и поцелуй деревянных губ госпожи Спиро – и вот уже людак-неживорожденный стоит на двух копытцах, дергает шипастой головкой, подскакивает, будто Дедек, на правой, левой, правой ноге, излучает теплый разноцветный эмот и резво марширует к Гжесю.
Который, повинуясь рефлексу неприкрытого ужаса, отскакивает прочь и падает в пропасть.
После удара о первый скальный уступ он теряет непрерывность реестра и возвращается в себя – в машину – лишь в самом низу, у подножия обрыва. «Аль-аср» внутренне восстанавливается, но пройдет еще несколько часов, прежде чем игуарте сможет снова встать на ноги. Побитый и помятый, он ничем теперь не напоминает восточное творение трансформеров Аллаха – всего лишь обычная груда цветного металлолома.
Поблескивающая в ней карминовая морда амбистомы немо таращится на две черные фигурки над зазубренным краем утеса: тотемический силуэт госпожи Спиро и рядом с ней, поменьше – фигура людака.
Матерница сюда не достает, Гжесь выпал за границы Рая – госпоже Спиро приходится наклоняться и прилагать немало усилий, чтобы ее слова достигли «Аль-асра».
– Вернись, вернись, вернись!
«Зачем? – ответил бы он. – Зачем, зачем? Я ни для чего тебе не нужен. Никому ни для чего не нужен».
– Вернись, в Раю тебе не обязательно быть кому-то нужным, не ради этого мы живем, разве Адам и Ева были созданы для чьих-то потребностей, для каких-то задач, нет, они были созданы, чтобы жить, вернись, вернись, живи.
«Ты не хочешь меня отпускать, потому что боишься, что я кончу как другие, айэсованные читами команды „Уралочка“, – Аркон, Фергюсон, семьдесят копий Переса – всех поглотила одна и та же пустота, сон, не сон, Долина Тени Смерти».
– Вернись, дети так тебя любят!
«Нет. Сам сам сам я должен сам».
Иначе никак. Госпожа Спиро, несмотря ни на что, пошлет за ним своих детей, Гжесь не может просто так валяться у врат Рая. К заходу солнца он наконец встает на ноги. Огни Сан-Франциско указывают ему дорогу. Он сильно хромает, лишившись всех своих округлостей и гладкостей, не для него больше блеск стеклянного кармина, он хромает, и через сто шагов у него отваливается правое предплечье. Мост Золотые Ворота стоит над пустыней, как трамплин к полной Луне, утомленные жизнью аксолотли скачут с него в бурное течение каменной реки.
Зов госпожи Спиро рвется и ломается, это предел ее возможностей.
– От чего ты бежишь? Чего ищешь? Человека? В самом деле? Признайся, передо мной ты можешь признаться – больше всего пугает тебя тихая возможность, что по сути ничего, ничего, ничего не изменилось. Что нет никакой разницы – несмотря на все айэсы, трансформации, мехи и раздолбанные эпигенетики с эпикультурами – и есть лишь голая правда существования: железо звенит о железо, эхо пустого металлолома под небом бесконечности. Тебе не сбежать, от этого не убежишь.
Металлолом шатается, падает, встает, бредет дальше в сон и пустыню. Это не может быть правдой, он помнит, хотя не может назвать, но помнит эту разницу, он уверен, что безвозвратно чего-то лишился. Чего? Чего?
– Нет никакой разницы, милый, нет никакой разницы…
Мутные глаза амбистомы блуждают по горизонту. Все колышется, пустыня – единственная константа. На римской мостовой он упал, потеряв обшивку на спине: что-то отказывает в батареях игуарте. Приходится ждать рассвета, напиться солнца; лишь тогда он поднимается на более высокую энергетическую кривую и идет дальше.
И снова нога за ногу, хромая, через Гренады, Готэмы, Нессусы, безлюдные и мертвые, через Флоренции и Шанхаи, через высохшие Саргассовы моря с миллионами кораблей воды, воздуха, земли и вакуума. Шагомеры показывают абсурдные числа. Он уже добрался бы до другого конца континента. Достигнув линии сломанных солнечно-ветряных электростанций, он падает под белым столбом, будто под торчащим из-под потрескавшейся земли клыком доисторического дракона, клыком, ребром или когтем, который днем скребет небесную лазурь, а ночью выковыривает новые кратеры в диске Луны. Что-то серьезно отказывает в батареях игуарте, они не держат энергию ночью и не заряжаются полностью, ремонтные системы тоже не справляются, в этой развалине осталось лишь столько сил, чтобы поддерживать работу процессора; каждое движение железяки – одной мыслью меньше. И потому он больше не двигается. Опершись об отшлифованную до кристального блеска кость древнего зверя, он улегся напротив раскидистого алтаря Африки. Машина неумолимо теряет силы, энтропия подгрызает производительность подсистем, и выхода не остается, приходится постепенно спускаться на все более низкие энергетические профили, замедляться и охлаждаться. Он перестал замечать смену дней, порой перескакивая через целые периоды солнца и темноты. Его попеременно накрывают сезоны убийственного пекла и муссонных дождей. Дюны мелкозернистого песка то подступают к груди, то осыпаются с неподвижных конечностей. Вращение небосклона тоже ускорилось, Знаки Зодиака и Знаки Харда мчатся будто на молитвенном барабане. Между ними вспыхивают все новые искорки, Розетты и не-Розетты, радиотелескопы, поселения, солнечные зеркала, орбитальные лифты и ускорители частиц, он мог бы начать задумываться, что там строится в космосе, но после таких мыслей ему потребовался бы год летаргии, и потому он ни о чем не думает, лишь позволяет обтекать себя потоку времени, потоку сна, потоку технологии, потоку природы, тоже уже не в силах их отличить, лучистые метрополии уступают место столь же эффектным катаклизмам, извержениям вулканов, падениям метеоритов, маршам многоногих молний, пожарам и наводнениям, потом наступают вторжения разноцветной Жизни, пустыни зарастают все более странной флорой и матерницами, металлическими травами, стадами бродячих цветов, бумажными лесами эозинового фотосинтеза, джунглями из манги, в которых похожие на колибри ангелочки с фрактальными крылышками охотятся с минитрезубцами и гарпунами, они облепили сидящий под драконьим ребром металлолом, колют его и тычут, сокрушая последнюю карминовую броню головы и груди, потом наступает пора Жизни Миядзаки, и равниной завладевают рои несмелых эльфов, тянутся шествия ками и богов, а среди низких туч движутся армады деревянных воздушных кораблей, потом снова пустыня, бесплодная земля и мертвые фатаморганы, потом вновь движение самооживленной материи, камни говорят с дюнами, дюны шепчут Луне, песок скручивается в торнадо, башни, термитники и поэтические биомехи, неземные барочные пейзажи Земли без жизни, тем временем не остается энергии даже на удивление, столь быстро проносятся векторы, природы, сны и цивилизации, 200К, 300К, миллион дней после Погибели, и новый день, и 5М, 10М, и никто наверняка уже не помнит Погибели, никто наверняка уже не помнит человека, не хватает сил и ресурсов на эту память, впрочем, стоит ли, не стоит, на самом деле нет никакой разницы, нет никакой разницы, ты знаешь это с абсолютной уверенностью, only hardware remains. 100М, 200М, 300М, бьют радостные часы пустоты, а в потрескавшихся объективах проржавевшего меха восходят и заходят галактики и вселенные.

Поэтому, после короткого жизненного пути длиной в несколько сотен тысяч лет, исполненных величия и агонии, Семнадцатые Люди уступили место Восемнадцатым – как оказалось, последнему человеческому виду. 
…Разумеется, только благодаря подобному трюку я смог обосновать, что все наше настоящее сознание является лишь предварительным и не очень удачным этапом первого эксперимента. 
Олаф Стэплдон. Последние и первые люди

Июль – декабрь 2013 

Агерре в рассвете
(Перевод Кирилла Плешкова )

1. Убийство в Агерре

Квинсианец опускается на колени, прижавшись лицом к полу, правый глаз исчезает в ковре, левым он смотрит на труп. Большие часы из железа, черного дерева и хрусталя отбивают в углу комнаты двадцать семь. При звуке первого удара хрустального сердца леди Амиэль роняет бокал с фиолетовым спьере, но вино и осколки стекла тут же взмывают с пола и возвращаются в непослушную руку: это входит Сцилла. Молниеносно становится темнее. Альбедо кожи ксенотика не превышает процента. Сцилла в белой рубашке и белых брюках, босиком. Волос у него нет. Черные ступни тонут в ковре. Он бросает взгляд на спину квинсианца, и у того путаются мысли. Не зная, что сказать, он поднимается и говорит:
– Прекрасно.
– Прошу прощения?
– Убийство.
Леди Амиэль ставит вернувшийся во времени бокал и наливает себе в новый. Чтобы не смотреть на тело мужа, выглядывает в окно. За городом, на северном горизонте, под кольцом, трещат горизонтальные красные молнии.
– Мы минуем Смерть Тато, – бормочет она в пространство.
Карминовые вспышки километровых молний отражаются в ее зрачках кровавыми ниточками. Она закрывает глаза и дышит, дышит, дышит. Боже. Что мне теперь делать? В Иллюзионе наверняка уже все кипит. Габриэль, чтоб тебя, зачем тебе нужен был в конституции этот де Квинси? У нее кружится голова, она прислоняется к бару. Крайст, какая пустота! Мышцы живота дрожат в нескончаемых судорогах.
Внезапно навалившаяся тяжесть вынуждает ее опереться о стойку обеими руками. Приходится поставить бокал.
Это вошел Агерре.
– Гритц.
– Гритц, фрай.
Он подходит к ней.
– Майгод, Карла, я в самом деле не знаю, что сказать. Я понятия не имел. Объявлю вендетту.
– Незачем.
– Я так хочу. Джииз, – он обнимает ее, сжимает за плечо. – Не понимаю.
Леди Амиэль чувствует, как проваливается в тело ксенотика. Стампа Примуса ОНХ нарушает градиенты гравитации. Вдова высвобождается, с трудом поднимает голову и смотрит в лицо Агерре. Маска сочувствия. Из-под глаз сочится отвратительная фиолетовая глия. Она предпочла бы, если бы Агерре был столь же равномерно черен, как Сцилла, по крайней мере, этого не было бы видно. Они иногда потеют глией, и та остается на предметах и людях, к которым они прикасались.
Агерре качает головой.
– Что угодно. Только скажи.
Леди Амиэль, похоже, даже не слышит. Она совершает неверный жест рукой.
– Мне нужно сесть, – бормочет она.
Вбегает стул. Агерре протягивает руку, и тот попадает в нее, свернув на лету.
– Пожалуйста.
Женщина садится.
Окно открывается настежь, внутрь врывается холодный воздух неземной ночи, заставляя дрожать пламя свечей, ероша белые волосы вдовы, шелестя бумагами на полке. Шевелится также рукав одежды лорда Амиэля.
Сцилла бесшумно обходит труп. Там, куда падает его взгляд, становится светлее. Когда он всматривается во взрезанное горло мужчины в кресле, рана начинает сиять белизной, от которой больно глазам.
Квинсианец стоит неподвижно и смотрит. Взгляд его полон наслаждения. На высоте его локтя вращается в воздухе венчик пыли, сплетенной в маленький октоморфический остаток. Квинсианец задумчиво делает полшага в сторону и шипит от боли, когда рука попадает в микроузел 4D.
– Я его знаю? – спрашивает через плечо вдова, приведенная в чувство страдальческим звуком.
Агерре – с головой в Иллюзионе – отвечает:
– Похоже, нет. Показать?
– Спасибо, не надо.
– Он убегает.
– Да.
Агерре оглядывается на Сциллу. Сцилла Миазо ОНХ, номер 16 по августовским рейтингам Лужного, 356.7 окт., двадцать два года без сна. Пес Агерре. В таких ситуациях слова между ними не требуются, ни в Глине, ни в GRI. Едва заметный взгляд, дрожь стампы, прожилка глии – этого вполне достаточно. Сцилла кивает, разворачивается кругом, проходит мимо сгорбленной леди Амиэль и выпрыгивает в окно с семидесятого этажа. Ночь беззвучно поглощает черно-белую фигуру.
Агерре массирует руки вдовы. Наконец от его прикосновения в ней что-то надламывается, и женщина издает первый крик отчаяния; пока это еще скорее шепот, вздох – но так высвобождается душа.
Он поднимает взгляд на квинсианца. Взгляд ксенотика чувствуют даже те, кто без сознания; квинсианец вздрагивает, нервно озирается и выходит.
Минута тишины. Труп стынет. Ночной ветер. Женщина в отчаянии. Запах глии.
Агерре читает в иллюзионной библиотеке конституцию убитого. В пятом пункте та ссылается на полный текст Лондонской декларации, включая ортодоксальный Закон Арте. Агерре спрашивает у библиотекаря указатель, и тот показывает ему примечания. Исполнение Закона требует установления эстетического статуса убийства. Поскольку Закон признает тот печальный факт, что объективная красота, хотя она и существует, не может быть оценена по ту сторону смерти, сюда прибудут двенадцать квинсианцев, которые вынесут решение. Информация уже помчалась по глиоводам, автозавещание Габриэля исполняется.
То есть убийца все же может подпасть под местную юрисдикцию – если преступление нарушило каноны красоты.
Агерре, массируя шею и плечи вдовы, открывает дверь в Сциллу и входит через Стража в его голову.
– Поймай мне этого артиста, – мыслит он.
В Глине, через две комнаты, все также продолжается бал по случаю пятой годовщины покупки планеты, слышатся музыка и сочный смех людей и ксенотиков.

2. Пес и Хамелеон

Сцилла Миазо выскакивает в окно, штанины и широкие рукава трепещут на холодном воздухе, в непроницаемой для человеческого глаза дрожащей белизне, он падает с убийственной скоростью, семидесятый, шестидесятый, пятидесятый этаж, молниеносно темнеют и светлеют проносящиеся мимо горгульи, барельефы, витражи, блестящие плоскости живокриста, складывающиеся на стене Агерре-тауэр в мозаики Пенроуза.
В окрестностях сорокового этажа ксенотик сжимает пространство над головой. Быстро переместив точку коллапса вверх, усиливает узел, пока гравитационный колодец не оказывается зажатым в двухстах метрах над землей, посреди уличного каньона между Агерре-тауэр и Замком Ордена. Колодец вначале должен быть глубоким, чтобы затормозить падение Сциллы. Прежде чем Миазо останавливается, а затем взмывает к местной точке псевдо-Лагранжа (восемьдесят второй этаж), от Башни и Замка отваливается несколько фрагментов внешних украшений. С угловой террасы Замка также срывает четыре больших знамени ОНХ, гигантские злобно-фиолетовые полотнища с нарисованными на каждом тремя серебристыми буквами. Знамена падают в гравитационный узел, опутывают его, длинные древка торчат из клубка под дикими углами, одно ломается… Шипастое фиолетовое солнце над головой ксенотика.
Сцилла, зависнув в точке невесомости, смотрит на Агерре-сити – астигматически, ибо одновременно находится в Глине и в Иллюзионе.
В Глине город сверкает дважды отраженным блеском – ночь (здесь всегда ночь), солнце за горизонтом, но золотисто-голубое кольцо планеты дает достаточно света, чтобы живокристная метрополия сияла на фоне старого вулканического плоскогорья, будто бриллиант среди шлака. Бриллиант шестигранный, причем передняя и задние грани непропорционально вытянуты идентичными отражениями перемещающегося района. В данный момент перемещается Торговый район, перед городом вырастают остроконечные Тройняшки Гуза, еще не упавшие с противоположной его стороны, сверкая хрустальным живокристом в авангарде Агерре-сити, перед районом Каббалистов. Поскольку центр и оси города постоянно движутся, причем в разных направлениях, в соответствии с тем, как меняется направление, в котором путешествует метрополия, узор ее улиц в силу необходимости обладает фрактальной структурой, всегда с несколькими фокусами, до которых можно дойти из любой точки, придерживаясь одного и того же алгоритма маршрута. Фокус, ближайший к геометрическому центру Города Хаоса, называют Большим Аттрактором. Агерре-тауэр и Замок ОНХ были скопированы две недели назад, и Сцилла, вися между ними и глядя в сторону фасада метрополии, видит перед собой четыре аттрактора, восемьдесят процентов Агерре-сити, а дальше – черную равнину, иссеченную неглубокими ущельями, восток кольца, огромный купол звезд, никогда до конца не блекнущих даже на дневной стороне.
В Агерре живет всего четыреста тысяч человек. Учитывая время, особого оживленного движения ожидать не следовало бы, но поскольку сейчас праздник, крыши и террасы, воздушные кафе и дансинги полны. Погруженные почти в полный мрак наземные дороги служат исключительно для безлюдного автоматического транспорта, в том числе живокристной перистальтики бродячего города. А поскольку в соответствии с распоряжением мэра воздушный транспорт над городом запрещен, вернулось забытое искусство пеших прогулок; Агерре-сити достаточно мал. С момента рождения города, создававшегося по принципам трехмерной архитектуры – где ни одно из направлений не подвергается дискриминации вследствие силы тяжести и несовершенства материальных технологий, – в нем сформировалась традиция путешествий по дорожкам, соединяющим две произвольные точки под его диффузионной полусферой. Узкие и широкие дорожки из самого быстрого черного высокоэнергетического живокриста растут между зданиями со средней скоростью три километра в час, и еще быстрее потом разрушаются, превращаясь в пьезоэлектрическую сажу. Фазу активности города можно определить с первого взгляда по тому, насколько густа сеть воздушных дорог. Более пристальный взгляд позволяет оценить точнее: точки сгущения, где сходятся опускающие и поднимающиеся аллейки, указывают – будто в структуре мерзлоты, в схеме полимера – на центры кристаллизации, места, где сильнее всего бьется пульс города. Теперь уже нет сомнений, что внимание метрополии сосредоточено на Агерре-тауэр: живокристный зиккурат окружают густо ветвящиеся черные ленты, некоторые еще растут, некоторые уже распадаются, в основном начиная с отдаленных от башни концов – гостей все еще прибывает больше, чем покидает палаты властителя планеты. Сеть эта здесь столь густа, что кажется чудом, что внезапно пробитая Миазо гравитационная дыра не разрушила конструкцию ни одной из аллеек. Одна из них прямо под ним, одна слева, одна на уровне фиолетового солнца – та ведет от Каланчи, самого высокого здания города, опускаясь к балкону шестьдесят второго этажа Агерре-тауэр (если еще до него не доросла). Остановившиеся на ней мужчина в белом костюме и женщина в синем платье топлесс смотрят на Сциллу, опираясь на поручень; женщина поднимает в его сторону асимметричный бокал-раковину, будто провозглашая безмолвный тост. Миазо не обращает на них внимания – он уже в Иллюзионе.
В Иллюзионе/Open/Aguerre00 вчетверо теснее. На празднование годовщины прибыло свыше миллиона гостей, в основном с Земли, но также непропорционально много из колоний. Приглашены были в основном тем или иным образом связанные с ICEO или напрямую с ОНХ. Теперь они толпятся на видовых инсталляциях города, его каскадных террасах, живокристных воздушных дорожках, глинных и иллюзионных. Для иллюзионных гостей левитирующий ксенотик выглядит большей достопримечательностью: трое стоящих на аллейке позади пары в вечерних костюмах показывают на Сциллу пальцами, женщина с бокалом что-то им объясняет, оглядываясь через плечо. Миазо не обращает внимания, он уже в Иллюзионе/Open/Аguerre00/Personal/Track07.
Скачанная Стражем запись, сделанная четверть часа назад, накладывается на картинку в реальном времени. Убийца выскакивает в окно из Агерре-тауэр – но он не ксенотик, и искусство Ваяния пространства-времени ему чуждо, у него иная стратегия: выпрыгнул, развернулся в полете, прижался к стене, повис на пальцах. Миазо внимательно к нему приглядывается. Мужчина высок и худ, у него длинные руки и ноги, черные волосы заплетены в косу; прижатого к стене лица не видно. Светло-серый костюм морщится и скручивается – на коленях, на плечах, в поясе. Убийца быстро сбрасывает с ног кожаные мокасины, они летят в пропасть. Ноги ищут точку опоры. На нем нет носков, и теперь видно, что происходит с его пальцами – они удлиняются, искривляются, становятся толще. Сцилла замеряет темп метаморфозы – несколько секунд. Столь жестокая РНКдакция требует густой сети энергопоглощающих нановодов на клеточном уровне, солидных запасов быстрых аналогов АТФ… Убийца наверняка основательно нанокиборгизирован.
В Сцилле просыпается внезапная жажда – поймать этого артиста для Агерре.
– Это Хамелеон, – отвечает он своему суверену.
Хамелеон, убийца-метаморф, уже завершил оптимизацию фенотипа (генотип он оптимизирует молниеносно) и спускается по башне со скоростью этаж в секунду. Миазо смещает спектр воспринимаемых электромагнитных волн влево и видит оставляемую Хамелеоном полосу теплого воздуха, источаемый его телом жар. Температура организма убийцы держится чуть ниже порога денатурации белка.
На пятьдесят втором этаже Хамелеон сворачивает к балкону, разворачивается и прыгает в пропасть – там находилась живокристная дорожка, которой теперь уже нет. Миазо вызывает ее в Иллюзионе. Хамелеон бежит по ней в размеренном ритме неутомимого спринтера, на бегу РНКдактируясь заново. За ним тянется голубой термошлейф.
Естественно, если бы Сцилла хотел проследить за действиями убийцы лорда Амиэля в масштабе времени 1:1, он никогда бы до него не добрался, постоянно отставая на те самые четверть часа. И потому он ускоряет проекцию до 1:4, 1:10, 1:20. Он настигнет цель за минуту.
Миазо запускает НавигаторXG, и начинается погоня – Пес и Хамелеон в Городе Хаоса, под холодными звездами.
Раз, два, три; с каждым шагом новое Ваяние пространства-времени. Подобные скорость и точность уже недостижимы для голого разума, даже ксеногенетического. Миллисекунды, миллиметры, искривления гравитационного поля с точностью до одной стотысячной «же» – но все равно кажущиеся неряшливыми и поспешными по сравнению с крупномасштабным Ваянием, насущным хлебом неспящих. Здесь это поистине прогулка. Раз, два, три; каждый шаг – несколько десятков метров, по высоким аркам, среди путаницы черных дорожек, сквозь висящую в ночном воздухе толпу, глинную и иллюзионную, сквозь огни, музыку и смех, в трепетании белой ткани, в облаке тени, все время падая, все время «вниз», к очередному узлу, тут же развязывающемуся; и так от одного гравитационного колодца к другому, черный Пес в семимильных сапогах, только босиком. Куда он ни взглянет, там огонь, где ни пройдет – по невидимым мостам ночи, в сотне метров над землей – там вдруг все становится невесомым: оказавшиеся рядом глинные гости хватаются за поручни, разноцветные напитки текут из выроненных ими бокалов, их одежда морщится в полном несоответствии с дизайном. Раз, два, три; за духом Хамелеона через разноцветный Агерре-сити.
Он настигает убийцу на площади Большого Аттрактора.
И никаких боев, никаких эффектных схваток, напыщенных поединков. Хамелеон в состоянии отРНКдактировать себе железы, выделяющие самую опасную заразу, сверхтоксичные яды, ему незачем прикасаться, чтобы убить; но Сцилла – ксенотик, в его жилах течет глия, глия в его генах, и чтобы убить, ему необязательно даже находиться на той же самой планете.
Он запускает из импланта одну из версий Cage, быстрый макрос НавигатораXG. Хамелеон как раз пересекает площадь, перепрыгивает медленные гусеницы транспортного живокриста – и после очередного прыжка попросту повисает в воздухе. НавигаторXG соответственно уменьшает мощность зафиксированного Cage узла, который нивелирует скорость убийцы, и теперь тот находится в точке нулевого гравитационного баланса, утонченное пространственное Ваяние пленит его в тесном пузыре невесомости. Из этой клетки невозможно сбежать, даже внезапный реактивный выхлоп его не спасет. НавигаторХG тотчас же оптимизирует Ваяние, любое движение станет мнимым.
Миазо покидает Иллюзион и опускается на безлюдный Большой Аттрактор Глины, остановившись в полутора десятках метров от Хамелеона, чуть выше него. Убийца развернулся в воздухе и смотрит на чернокожего ксенотика большими глазами цвета меда, а Сцилла, в свою очередь, смотрит на Хамелеона, вокруг которого медленно растет золотистый светящийся ореол. Хамелеон громко дышит полуоткрытым ртом, густая слюна стекает на его подбородок. Он не опускает взгляда. Кажется, будто они должны сейчас что-то друг другу сказать, объяснить, спросить, выругаться; но оба молчат.
Сцилла наклоняет голову. Клетка начинает подниматься. Убийца подтягивает колени к подбородку, съеживается в позе эмбриона. Миазо ощущает некую мощную РНКдакцию, но не в состоянии ей помешать, и лишь готовит макрос атмосферного сейфа, ClosedCircuit.
Они парят в тишине.
Полминуты спустя, когда они приближаются над городом к Замку, Хамелеон уже пылает в инфракрасных лучах голубым огнем. А когда опускаются на верхнюю террасу, тайное новообразование добирается до его кожи, и мертвый убийца на глазах Сциллы распадается, расплывается в лужу горячей дээнковой грязи.

3. Как вдова

Как ни странно, потом она заснула. Спала долго, и, похоже, ей даже снились сны, наверняка снились, поскольку ее вышвырнуло в явь с такой силой, что она едва не свалилась с кровати – но что ей снилось? Не вспомнить.
Теперь она стоит, опершись о косяк балконной двери, плотно закутавшись в шелковое кимоно. Агерре-сити сияет перед ней семью цветами ночи. Смерть Тато гремит и сверкает, светит кольцо, на дорожке двумя этажами ниже танцует влюбленная пара… Карла Пайге стоит и считает годы – сколько до Габриэля, сколько с Габриэлем, сколько после него. И что перевесит. Она не грустит, не отчаивается, не оплакивает – она спокойна, для нее настало время арифметики.
Кто-то стучит. Карла входит в Иллюзион/Personal и смотрит на дверь. Та расплывается под ее взглядом в редкий туман; это Фредерик Агерре. Она впускает его.
– Встала? Мне надо с тобой поговорить.
Она неуверенно кивает головой – соглашаясь? приглашая? с обреченностью? – и сразу же снова поворачивается к городу. Вид больших пространств вызывает у нее дрожь, подсознательное ощущение холода, и она все крепче обхватывает себя руками, плотнее запахивает халат.
Агерре – уже в более свободной одежде, серых льняных просторных штанах, расстегнутом камзоле ОНХ (фиолетовый атлас, расшитый серебром, черные манжеты) – подходит к ней, наклоняется. Ему незачем самому к ней прикасаться, стампа на таком расстоянии притягивает и так, в буквальном смысле неумолимо, Карлу влечет к ксенотику, она отклоняется от косяка, теряет равновесие… В последний момент поворачивается и с усилием делает шаг назад. На ее лице мелькает злость.
– Идем, прогуляемся, – быстро говорит Агерре.
Он выходит на балкон, заказывает в Иллюзионе/Edit/Aguerre03 дорожку. Из-под его ног вырастает черный язык прямо в пропасть. Повернувшись к леди Амиэль, мэр любезно протягивает ей руку.
Они гуляют под звездами. Дорожка быстро взмыла ввысь, извиваясь в небе над крышами Агерре-сити. Сильнее всего сейчас тень не от кольца, но от Смерти Тато – стробоскопический свет, стробоскопическая тьма.
Стампа, естественно, в конце концов победила, и они идут рядом. Агерре обнимает Карлу длинной рукой, она проваливается в него, пряча лицо в мягком фиолетовом свечении глии.
– Если бы ты поплыл с нами на Сардинию… – впервые за все время произносит она.
Агерре быстро моргает. Если бы я поплыл с ними на Сардинию… Боже мой, неужели и мне не снились подобные невозможности? Проклятие совершенного выбора. Двадцать три года; ей тогда было неполных двадцать. Душный конец августа, Адриатика, свадьба в какой-то деревне, дочь старосты выходила замуж. Громкая музыка приманила туристов. Мы смешались с танцующими местными, в колеблющемся свете разноцветных лампочек, в запахе пота, алкоголя и моря, столь близкого – достаточно было взглянуть над окружавшей сад стеной, чтобы увидеть скользящую по темным волнам луну. «Фред, Карла, познакомьтесь». Кто нас тогда представил друг другу? Этого я как раз не помню. Первый танец, а потом все остальные, шесть часов до рассвета. Смешнее всего то, что я ее даже не поцеловал. Слова тоже были вполне невинными, если вообще были, ибо в воспоминаниях мы не разговариваем, только танцуем, все медленнее, все ближе, глядя друг другу в глаза и улыбаясь, едва заметно, подсознательным сокращением губ, скорее собственным мыслям, чем другому человеку, молча. Она была в бело-голубом хлопчатобумажном платье до колен, на узких бретельках; пропотевшая материя льнула к ее спине, прижатая моей ладонью. Лифчика на ней не было. Я перемещал большой палец на дюйм вверх, на дюйм вниз, вдоль линии ее позвоночника. И не более того. Все было во взгляде. Вероятно, я был пьян, и в том, как она встряхивала головой, отбрасывая назад длинные светлые волосы (тогда они у нее были длинные), мне виделось изящество движений наших незачатых дочерей. Она проваливалась мне в грудь, уже тогда. (Есть стампы глиевые, и есть психологические – какие из них мощнее?) Но ей сразу же приходилось отрываться, чтобы снова взглянуть мне в лицо, либо я ее отстранял. Все это время я поддерживал в себе приятное состояние четвертинки эрекции, на границе физического желания. Сквозь материю платья и рубашки ощущалось давление ее сосков. Мы оба были взаимно погружены в свои ауры, вплоть до подсознательной гармонии движений. И взгляд, и та улыбка. У меня болели ноги, у нее наверняка тоже. Когда мы сели и выпили по стаканчику местного вина, одновременно сладкого и кислого, она сказала: «Послезавтра мы с друзьями уплываем на Сардинию, на три недели; место найдется». «Как только сдам тест на совместимость, он у меня уже оплачен, во вторник». «Окей», – ответила она и улыбнулась луне. Я долил ей вина. Холодный ветер сушил кожу. Она была чересчур красива, эйфория распирала мне грудную клетку, будто надутый баллон. Пожатие ее руки, ощущение ее пальцев в моей ладони… Я так и не поплыл на Сардинию. Один шанс из сотен миллионов – и тем не менее, в четверг у меня уже был Страж, в пятницу я заснул в последний раз, в воскресенье стал ксенотиком. Двадцать шесть лет назад. Крайст, если бы я тогда поплыл!
– Нам нужно поговорить. О Габриэле.
Карла не отвечает. Они останавливаются – но дорожка продолжает расти, выписывая над городом случайную кривую.
Агерре садится, опершись спиной о балюстраду, гравитационная стампа увлекает женщину за ним. Стампа, естественно, сама по себе не настолько сильна, чтобы воздействовать на остающееся в равновесии тело человека, но Карла в данный момент пребывает в такой бездне безволия, что даже самый слабый толчок, умело приложенный, побудит ее к самым страшным поступкам. Присесть на минуту над столицей ксенотиков рядом с альтернативной любовью своей жизни… подобное даже не достигает поверхности ее мыслей.
– Это был не квинсианец. Тот убийца. То есть… решение Эстетического суда оказалось в его пользу, он убил в соответствии с их канонами красоты; но на самом деле это был Хамелеон.
Он бросает на нее взгляд, пытаясь понять, знаком ли Карле этот термин – но, похоже, она вообще не обращает на него внимания; прижав ладонь к карбоновой поверхности аллейки и наклонив голову, она прислушивается к доносящимся из-за завесы тишины звукам.
– Слышишь? – шепотом спрашивает она. – Шум?
Агерре кладет на ее ладонь свою, более крупную, пересеченную двумя прожилками глии, на волосатой коже проступают густые фиолетовые капли.
– Это внутренние артерии живокриста, – медленно объясняет он. – В каждой продолжающей расти дорожке можно ощутить эту дрожь. Даже самый горячий живокрист не поспевает за энергетической кривой прироста массы в таком темпе – он доставляет по внутренним каналам модули макрочастиц, жидкие реконфигурационные массы. Именно это ты слышишь, именно это ощущаешь. Как она растет. Знаешь о Хамелеонах?
– Да. Кажется, да.
– Кто-то заказал убийство. Из высоких сфер. Политика, хотя, вопреки мнению, для политического убийства не так уж много причин. В нынешнее время, по правде говоря, их уже, пожалуй, вообще нет. И тем не менее, это наверняка прошло через официальные правительственные структуры. Какая-то из держав. Это их уровень технологии. Ты меня слушаешь?
– Мне сорок пять лет.
– Да.
– Треть жизни. Две трети, если не считать явной старости. На черта ему был де Квинси?
– Ты неправа, лазейка в конституции Габриэля была лишь удачным бонусом для исполнителя; если они послали аж Хамелеона, тот убил бы его и так. Расскажи мне.
– Что?
– Расскажи, чем он в последнее время занимался. С кем контактировал. Какие-то конфликты. Контакты. Может, угрозы. Что угодно.
– А что сказал Хамелеон? Ты ведь его задержал, верно?
– Хамелеон ничего не сказал. У него был отсроченный автолетальный экзек, он у нас на глазах превратился в раковую гниль.
– Ах вот как.
Он сжимает пальцы на руке Карлы.
– Расскажи.
Женщина подтягивает колени к подбородку. Ветер сдувает полы халата с ее бедер, столь же гладких, как и шелк. Агерре машинально поправляет материю.
– Как ты себя чувствуешь? – тихо спрашивает он.
Карла впервые поднимает на него взгляд. Все во взгляде.

4. Иллюзион/Open/Venice00

В Венеции идет дождь, голуби куда-то попрятались. На Пьяцца Сан-Марко глинная старушка сражается с глинным пуделем на длинном поводке. Агерре перепрыгивает через поводок, хотя в том нет необходимости. Старушка его не видит, запертая в CLay, Corporeal Layer (of Reality). Зато его видят, похоже, все гости и обслуживающий персонал глинного ресторана, когда-то кафе Байрона и Бальзака, куда входит Агерре. Фиолетовый камзол искрится под их астигматическими взглядами.
Есада Ори ОНХ (всего два года без сна, номер 603 у Лужного) встает, приветствуя Агерре, как повелевает этикет Ордена. Агерре чувствует, что Есада встала бы и так, из чистого искреннего уважения. Двадцатилетняя ксенотичка, изначально на индийских и японских генах, фенотипируется в образе столь молодой, изящной, просто филигранной девушки, что у Фредерика в ее присутствии – глинном или иллюзионном, неважно – невольно пробуждаются отеческие чувства, а она отвечает ему симметрично. Очень длинные, черные как смоль волосы, кожа цвета меда… Технология значительно ушла вперед, сизигии в последние годы почти безошибочны – никаких внутренних глиевых дефектов, никаких фиолетовых капель.
Есада улыбается, кланяясь. Она всегда инстинктивно вызывает у него симпатию. Он помнит, как она приносила присягу и как была напугана во время ритуала. Ее родители, деды, прадеды с рассвета до заката трудились в грязи рисовых полей. Если бы не Бостонская хартия, она никогда бы не покинула свою деревню.
– Гритц.
– Гритц.
Они садятся. Подходит официант, подает меню, зажигает свечки. Парадный камзол Агерре мокро отсвечивает фиолетовым. В Глине и на планете ксенотик обязан строго придерживаться кодекса Ордена, в том числе в одежде. Иллюзионный Агерре, собственно, мог бы появиться и в штатском, но с другой стороны, ему, Primus Inteч pares Ordo Homo Xenogenesis, это не слишком подобает. Так что друг напротив друга сидят фиолет и серебро, утонченная красота и топорное уродство, CLay и GRI – маленький онтологический парадокс под крышей кафе «Флориан».
Приносят заказанные ими блюда, и они теперь едят, одновременно сон и материю. Крайне невежливо встречаться на публике с глинными в закрытых иерархиях Иллюзиона; не следует дополнительно дозировать реальность, иначе все мы кончим техноаутистами, идущими с одинаково широко раскрытыми глазами сквозь холодные бури и жаркие ночи и разговаривающими с духами… А так по крайней мере каждый видит тех же самых духов, и когда Агерре дружески беседует с малышкой Есадой за трюфелями и лазаньей, весь ресторан наблюдает за каждым жестом и каждым выражением лиц пары ксенотиков – ресторан и полтора десятка его отражений на низших уровнях иерархии Иллюзиона, это популярное заведение. Есада настаивала на встрече на публике.
Агерре не слишком это нравится, но, естественно, он не может пока что спросить ее о причине; не здесь. Хотя, по сути, причину прекрасно знает – но ему все равно интересно, что ответит Есада. Ему мало что известно о молодой ксенотичке, но он достаточно успел ее узнать, чтобы понять – умело лгать ей не хватает смелости.
Они разговаривают на нейтральные темы: о наводнениях в Южной Америке, Третьей войне за Тайвань, антимонопольном сговоре против ICEO, последнем софте для Стражей, книге Дроппа, нового гуру ультраконвергенционалистов, манифесте фрай Ивана Петрча, дежурного оппозиционера ОНХ, и, естественно, также о погоде на бирже. Три года назад сто долларов были для Есады состоянием мечты – сегодня она переводит между спекулятивными фондами сотни миллионов. А ведь она одна из самых бедных ксенотиков. Но можно ли забыть о собственном детстве? Агерре ненавязчиво наблюдает за ней во время еды, словами, мимикой, жестами, взглядом проявляя бескорыстную симпатию. Да, в конце концов ты о нем забудешь, но оно все равно останется в тебе, в самых изначальных рефлексах, в подсознании, во снах, в не поддающихся логической аргументации склонностях. Острое чувство неадекватности, тихий страх перед справедливой местью богов и великая радость по малейшим поводам – комплекс неполноценности. Или как раз наоборот – комплекс превосходства, уверенность в возвышении. То, как экономно и аккуратно Есада режет и ест свое жаркое (в «Кафе Флориан» каждое мясо на оригинальных генах!), вызывает у Агерре легкое чувство стыда. Фрай Ори решительно ближе дорожка пониже. Как ни парадоксально, это может означать, что тем сложнее будет Фредерику подчинить ее своей воле.
– Это вино в самом деле такое хорошее?
– О да.
– Во всяком случае, тут применяют иллюзионные приложения. Ммм.
Потом они идут прогуляться по ночной Венеции. Дождь перестал, камни по-рыбьи блестят от свежей воды. Он взял бы Есаду под руку, не будь она настолько ниже ростом.
Пьяцца Сан-Марко напоминает озеро масла в венце огней, вокруг трапеция тенистых аркад, из Палаццо Дукале выбегают хохочущие подростки; на сияющем циферблате часов Торре дель Оролоджио девять сорок. Становится холоднее, Есада натягивает на руки пурпурные перчатки.
Агерре лишь требовался сигнал. Он накладывает на трансфер криптопечать их Стражей. В открытых иерархиях они оба, Фредерик и Есада, теперь будут произносить бессмысленные последовательности слогов, результат случайных сочетаний положения губ и дрожания гортани.
– Ты слышала про Габриэля Пайге?
Она даже не поднимает взгляда.
– Да, фрай.
– А что именно слышала?
– Об этом много говорят в прессе. Убийство знатной персоны в день праздника ксенотиков, в Агерре-сити. Было много шума. Ожили квинсианцы. Третий в истории положительный вердикт суда Арте. Снова начнется юридический пересмотр личных конституций.
Она слишком много говорит, слишком быстро. И смотрит не на него, прямо перед собой. Руки скрещены на груди, красные перчатки под мышками. Икона скрываемого страха.
Агерре слегка сжимает ее плечо.
– Есада, – тихо говорит он. – Я ведь все знаю.
Какое-то время они идут спокойно. Она смотрит под ноги, обходит лужи. По их гладкой поверхности можно понять иллюзионную природу Агерре: для ксенотических стамп не существует дополняющих симуляционных приложений.
– В реестрах Ордена этого нет, – наконец говорит Ори.
– Нет.
– Переводы шли под присягой, на крипто Стража. Я сообщала только те данные, что полагалось по правилам. Маларет – виртуальное сообщество.
– Знаю, я проверял: подставной председатель правления и так далее.
– Тогда откуда?
– Лорд Амиэль доверялся жене.
Есада выпускает изо рта воздух – облачко дыхания перед лицом, сконденсированный выдох.
– Ах вот как.
– Да.
Они останавливаются на мосту над каналом. Под ними сталкиваются две, потом три, потом четыре гондолы, борт в борт, волна от моторной лодки сталкивает их на другие. Стампа фрай Ори более мягкая и не столь очевидная, как у ксенотиков старших поколений, и нарушает окрестное распределение вероятностей.
– Куда вы летали?
Она ошеломленно выпрямляется, глядя на Агерре широко раскрытыми глазами, а глаза у нее темно-карие, очень большие, почти без монголоидных складок. Когда у нее не дрожат веки, видно детское удивление на гладком лице.
– Этого он ей не рассказывал?
– Очевидно, нет.
– Что ж…
– Так куда?
– Фрай Агерре!
– Что тебя возмущает?
– Я давала присягу…
– Но это не закон, это всего лишь обычай.
Есада в конце концов моргает (возможно, ей что-то попало в глаз).
– Не могу поверить, что ты это говоришь. Ты.
– А кто же знает лучше меня? – он снова берет ее за плечо и ведет на тротуар набережной. Они сворачивают к Пьяцца Сан-Марко. – Я расскажу тебе, как было на самом деле. После сизигии первой дюжины мы подали групповой иск. Патент на ксеногенез имелся только у CasLabs НАСА, они не выходили за пределы юрисдикции местных судов. Мы выиграли и поставили условия. В то время все уже сломя голову искали новых кандидатов, чтобы разрушить нашу монополию. «Нашу» – ибо мы с самого начала являлись группой. Тогда же Степанов откинул копыта, и стало ясно, что означает смерть ксенотика. Нас принудили к более строгому надзору со стороны Стражей. Мы сумели добиться лишь независимого крипто. Уже было понятно, что существует и, что хуже, усиливается резкое противостояние между «нами» и остальным человечеством. С этим нужно было что-то делать, слишком многое зависело от ксенотиков, мы были слишком ценны, но вместе с тем слишком опасны. О непосредственном контроле, репрессивных средствах и тому подобных методах речь не шла, не только вследствие их непрактичности, но прежде всего для того, чтобы не отпугивать очередных кандидатов. Впрочем, это было уже после нескольких десятков крупных договоров с частными консорциумами, и мы располагали небольшим состоянием для юридических битв и лоббирования; так или иначе, с нами бы не справились. И что же они сделали? Наняли инженеров-меметиков, и те сконструировали оптимальный миф. Ordo Homo Xenogenesis. Одновременно возвышающий нас и укореняющий служебную этику. Иерархическая структура, этика и эстетика по образцу религиозных организаций. Символика, непосредственно выводимая из отличительной черты, красота из уродства; не стыдиться, а гордиться. Так что – глия на знаменах, глия на одежде, – он проводит ладонью по фиолетовому камзолу. – А также закон Ордена и присяга о неразглашении. Это не что иное, как предохранительная система, Есада. Награда и оковы. На этом основано истинное могущество меметической инженерии: ты осознаешь, что тобой манипулируют, но подчиняешься; знание не защищает от иррационального обаяния. Такова правда. Это все искусственное, фрай.
Перед ними Базилика Сан-Марко. Они входят в полумрак собора, но тут же останавливаются в притворе: нефы не охвачены сетями Иллюзиона.
– Что значит – искусственное? – спрашивает Есада. – Оно настоящее, – она поворачивается к далекому алтарю, показывает на распятие. – Кто может со всей уверенностью утверждать, с чего начиналось это ?
Агерре плохо себя чувствует в столь достойных жалости ситуациях, он охотно сбежал бы в иронию, цинизм, насмешливые афоризмы человека, который все это давно уже обдумал, пережевал и выплюнул. Но легкое чувство стыда-нестыда в отношении Есады, столь молодой, столь искренней, все еще колет Фредерика, и он ловит себя на том, что тихо ей завидует. Чему именно можно завидовать у ксенотички? Наивности?
– Значит, вопрос чести? – бормочет он. – Я что, подбиваю тебя на предательство?
Есада отворачивается.
– Да. Пожалуй, да.
– Но ведь ты знаешь, что таким образом защищаешь убийцу.
Девушка робко улыбается.
– А разве не такую именно этику для нас спроектировали? Священников, врачей, юристов?
– Майгод, какой прекрасный парадокс! – Агерре опирается о холодный камень.
Есада нервно отбрасывает волосы – пурпурные пальцы в черных переплетениях.
Мимо проходит пара туристов, почти стопроцентно глинных; они едва не спотыкаются, засмотревшись на Ори.
– Венеция, Глина, – шепчет Агерре, медленно и едва слышно, как подобает духу в доме Господа. – Где еще есть столь большое собрание старины? Где это стало бы большей катастрофой? Ксенотика здесь не убьют. Правда? Правда, Есада? Как долго ты собираешься тут скрываться? Следующий Хамелеон уже тебя ждет. Скажи, и они лишатся мотива.
Она лишь качает головой.
– Зачем ты вообще хотел со мной встретиться? Агерре, успокойся. Ты с самого начала знал, что я ничего не скажу, не могу сказать. Зачем?
– Буду гадать.

5. Семь Мечей, Папесса

Она ничего не сказала; значит, остаются данные из официальных реестров Ордена. «Маларет Лимитед» нанимала Есаду Ори ОНХ с многочисленными перерывами в течение двух с лишним месяцев, начиная с сентября.
Копии счетов, имеющиеся в архивах Ордена, говорят о семистах двенадцати часах активного Ваяния и почти столь же долгом периоде готовности. Скрепленный присягой перед Стражем обычный один процент для ОНХ раскрывает величину гонорара ксенотички. Лорд Амиэль через подставную «Маларет» выплатил юной Ори восемьдесят восемь миллионов долларов брутто. Учитывая текущий уровень спроса на услуги ксенотиков, трудно счесть эту сумму высокой. Если, однако, взглянуть на это со стороны Габриэля… Только величайшие крезы имеют с ксенотиками личные контракты, а лорд Амиэль к таковым не принадлежал. Восемьдесят восемь миллионов наверняка стали для него немалыми расходами.
В архивах Ордена находятся также положенные выписки из бортовых журналов Есады Ори, но опять-таки это абсолютный минимум, требуемый Орденом: голые балансы времени и расстояния. Ничего о направлении и целях полетов. Так и должно быть – кто бы иначе доверился ксенотику? Каждый наем равнялся бы выдаче коммерческих тайн компании. Присяга, за которую столь судорожно цепляется Есада, возможно, фактически является лишь обычаем – но в таком случае это один из основополагающих обычаев для ксенотика и его роли в экономике. Есада вполне справедливо удивлялась: Агерре не вправе был ожидать, что она выдаст предсмертные тайны лорда Амиэля. Зачем тогда Фредерик навестил ее в Венеции?
Ибо он заранее знал, что прибегнет к тому, к чему всегда прибегают ксенотики в подобных ситуациях – иррациональному гаданию; а чтобы вызвать резонанс, нужно как можно больше приблизить мембрану к источнику вибраций.
Еще прогуливаясь с Есадой по дождливой Венеции, он покинул Агерре-сити и переместился за пределы атмосферы, в Орбитальные Сады. Орбитальные Сады Агерре простираются на сто пятьдесят кубических километров, на стационарной экваториальной орбите, медленно разрастаясь в форме кольца. Естественное кольцо планеты начинается намного выше, но Сады не защищены от прилетающих оттуда случайных обломков и космического мусора, сталкиваемого на низшие орбиты. Фланель мягкого живокриста заполняет вдесятеро большее пространство, и отнюдь не в форме шара или эллипсоида. Большая часть живокристной ваты, столь мягкой, что из Садов она видится полностью прозрачной, служит буфером в пространстве между ними и кольцом. Всевозможные куски космического мусора вязнут в этой невидимой гуще – камни и лед, вплоть до микрометеоров. Такова поглотительно-перерабатывающая система Садов. Из перехваченной материи трансмутационный живокрист достраивает новые сегменты Садов или другие, независимые модули, в соответствии с потребностями, приоритетами, соотношением спроса и предложения, а также предлагаемыми суммами. Агерре все это мало волнует. Он владеет мажоритарными долями в компании, контролирующей Орбитальные Сады. По его заказу почти мгновенно перепрограммирован живокрист в одном из граничных секторов. Меняется фронт прироста структуры.
В то время как под кольцом медленно растет его личный Сад, Агерре пребывает в обществе леди Амиэль, ожидающей прибытия рейсового транспортника на Лазурь. (Почти все регулярные сверхсветовые Ваяния заворачивают на планету ксенотиков, ее расстояние от Точки Ферза все еще не превышает светового года). Внутренность Орбитальных Садов густо поросла разноцветными кутрипическими невесомниками. Клубящиеся массы кутрипической жизни скрывают из виду более отдаленные фрагменты Садов; здесь нет живокристных стен, только сам скелет – остальное составляют деревья, цветы, ползучие растения и мхи, а также виды, не имеющие аналогов в мире ДНКародной флоры. Тем более сквозь них не видно ни звезд, ни кольца, ни планеты. Разве что в Иллюзионе – но оба находятся на девяносто процентов в Глине.
Агерре раскладывает карты. Карла заглядывает ему через плечо.
– На что гадаешь?
– Путешествия Габриэля.
– А, ну да, – она какое-то время смотрит на арканы таро. Агерре тащит из трижды перетасованной колоды, от души. Стол оказывается слишком коротким, и он удлиняет крышку рывком еще на метр. Карла хмурится. – Гм… но как, собственно? При таком количестве переменных…
– Все не так плохо. Из архивов Ордена у меня есть примерные данные на тему расстояния, так что я уже ограничиваюсь сферой. Из нее вычитаю внутреннюю сферу, поскольку в данных временных границах не было никаких сообщений о Ваянии Ори.
– Но все равно это тысячи, миллионы звезд. Или я ошибаюсь?
– Най.
– Так что тогда? – Карла откидывается назад, кутрипическая растительность поглощает энергию движения и, прочитав намерения, переориентирует люльку из корней, приподнимая ее над крышкой стола и слегка разворачивая по перпендикулярным осям. Оба теперь висят над серебряно-золотым таро (колода в соответствии с Формулой Лужного), разложенным на эбонитово-черном столе. – Никогда до конца не понимала, по какому принципу это работает.
– Таро?
– Гадания ксенотиков. Ведь это же предрассудки.
– Майгод, еще одна! – вздыхает Агерре.
Карла косо смотрит на него, и на секунду к ней вновь возвращается аристократическая спесь. Резко трещит шелковый веер, сложенный быстрым движением пальцев.
– Окей, окей, – бормочет ксенотик. – Прочитай «Сны о Каракоруме» Лужного; могу тебе вкратце сказать, что все, естественно, завязано на глию.
– Естественно, – бурчит женщина. – Deus ex gluex, можно было ожидать.
– Но такова правда. Нульвременные трансмиссии открывают двери в бездны непредсказуемости. Пока мы не в состоянии этим воспользоваться, – тем не менее, GRI и межзвездная информационная сеть функционируют в реальном времени лишь благодаря глиевым биопередатчикам, вроде как убогим и теряющим наносекунды на искусственных соединителях. Ты же сама знаешь. В то время как мы, неспящие, не только имеем ее в модулях связи имплантов, не только в Стражах, но и в генах, в крови, в мозгах, мы ею думаем. Часть импульсов вообще идет не через синапсы, но через остатки глии. А глия и глия – во мне, в других неспящих, в Болотах, на Шадре – как ее отличить? Где она кончается, где начинается? Нет даже множественного числа.
Он выкладывает очередную карту: Папесса. Тем самым замыкается левый крест, открытый Колесницей.
– Так что, когда я гадаю, я пытаюсь проникнуть именно туда. Дать шанс проявиться тому знанию, которым не имею права владеть. Организовать форму для улавливания неуловимой информации. Создать матрицу для резонанса, вызванного во мне тем, чего я даже не сознавал. Фальшивая нотка в голосе фрай Есады. Движение глаз Габриэля. Сотая сплетня на приеме. Мелкие аномалии в какой-то из тысяч статистик; недавно я поглотил все отчеты Ордена за последний год. Я знаю лишь, что ничего не знаю. И потому гадаю.
Карла задумчиво обмахивается веером, поглядывая на Агерре и карты.
– Таро.
– Да.
– Пользуются популярностью.
– Да. Большинство из нас прибегает к картам. Некоторые бросают кости животных. Некоторые – стебли тысячелистника. Некоторые приносят в жертву внутренности или кровь. В любом случае, это должен быть набор способных к случайному изменению элементов с богатой символикой.
– Роршах.
– С фидбэком. Подчиненный правилам. Способный концентрироваться.
– Почему бы тебе сразу не спросить, кто поручил задание Хамелеону?
– В конце концов спрошу. Когда соберу достаточно данных, чтобы вызвать резонанс, и закрою число возможных ответов.
Она снова погружается в задумчивость. Агерре раз за разом раскладывает карты. Кутриповые инсектоиды разносят прививки для пассажиров, отправляющихся на Лазурь, Искатель и Войтылу. Один садится на плечо женщины, укалывает сквозь блузку. Это выводит ее из транса – а может, и из Иллюзиона.
– Им следовало ожидать.
– Гм?
– Суверенам Хамелеона. Что кто-то из вас вычислит их с помощью такого гадания. Боже милостивый… в столице ксенотиков, на глазах всего человечества!.. Им следовало ожидать.
– Да.
– И тем не менее…
– И тем не менее.
В Иллюзионе/Open/OrbitalGardenAguerre00 объявляется установление живокристного коридора с рейсовиком на Лазурь. Карла глубоко вздыхает, наклоняется к Агерре, и древорост гнется вместе с ней. Она хватает ксенотика за плечо и крепко сжимает.
– Погадай себе, Фред, – шепчет она. – Погадай себе самому. Вы не бессмертны.
Агерре удивленно моргает. С секундным опозданием отрывает руку от карт, берется за пальцы женщины и целует ее ладонь и запястье. Взгляды их устремлены друг на друга. Дрожат кутрипические листья.
Полуулыбка.
– Но как же громко мы умираем.
Последующие шестнадцать часов, после отлета Карлы Пайге с телом мужа в их имение, пока не вырастет Сад Агерре, ксенотик беспрерывно гадает.

6. Против бесконечности

Что может человек против бесконечности? Что может ксенотик? Неуверенное гадание ведет фрай Фредерика Агерре крутой дорогой сквозь галактику.
Его Сад, реализованный по стандартной программе, невелик, но, как открытая структура, создает впечатление простора. Шесть ажурных плоскостей пересекаются вдоль восьми линий, не до конца перпендикулярных и не до конца параллельных – таким образом возникает одно закрытое помещение и двадцать шесть в той или иной степени открытых в звездный космос. Закрытое тоже не вполне закрыто: живокрист каждой из плоскостей несколько иной – то полупрозрачный, то сетчатый – и внутрь камеры просачивается холодный свет звезд. В камере находятся джакузи и прочие приспособления для ванной. Запас воды и живокристные фильтрующие установки занимают нижний пятистенный кубик; с шестой стороны вода давит на пустоту. По крайней мере, так могло бы показаться смотрящему на Сад снаружи. В действительности Сад имеет строго определенные границы: толстый, полностью прозрачный термоизоляционный живокрист защищает его от вакуума, придавая ему близкую к сферической форму.
Агерре возлежит на футонах в верхнем переднем трехстенном кубике. Все еще находясь на сто процентов в Глине, он наблюдает из-под полуприкрытых век, как звезды расходятся в стороны перед Садом. НавигаторXG едет верхом на Агерре, выполняя одновременно три макроса, в том числе классический SpaceSculptor на 99,7 процента максокт. Когда в сумме используется почти весь октоморфический потенциал Фредерика, когда мозг его распухает в объятиях Стража – Агерре впадает в состояние, ближе всего подобное сну из тех, что ему доступны. Его охватывает приятное тепло, конечности тяжелеют… Сад тем временем плывет сквозь космос со скоростью, во много раз превышающей скорость света.
Первый макрос, OnTheGround, фиксирует Ваяние локального гравитационного колодца под водяным кубиком Сада, устанавливая направления тяготения. Второй макрос, более утонченная версия Cage, устанавливает внешние защитные гравитационные поля, а SpaceSculptor версии 16.12 (апгрейд четырехдневной давности) формирует «локальное седло» пространства-времени и постоянно преобразует его непосредственные окрестности, «стягивая» спереди и «растягивая» сзади. Агерре летит к первой из указанных таро звезд.
Тем временем его полубессознательные мысли дрейфуют к Карле – Габриэлю и Карле. Его несупружество с Карлой состояло из трех фаз. В первые годы после сизигии, когда даже целибат становился отчасти очередным из снобистских чудачеств, Фредерик о Карле вообще почти не помнил. Потом познакомился с ней во второй раз, как с женой Габриэля Пайге (еще до того, как тот получил титул) – и так начался невозможный союз Фредерика с Карлой. Он жил так семь или восемь лет, в самые неожиданные моменты предаваясь инфантильным мечтам об альтернативной жизни, в которой он поплыл бы на Сардинию, – заменителю снов. У него имелся альтернативный дом (под Севильей), альтернативная карьера (переводчика при Лиге Суверенов), альтернативные друзья, альтернативные горести и радости, и дети, и мгновения экстаза, и любовь до смерти – для которой альтернативы не было. Естественно, Карле он никогда об этом не говорил. Впрочем, во время той фазы после первой новой встречи он ни разу с ней не разговаривал; с Габриэлем – да (Габриэль уже опубликовал свои ксенобиологические труды, защитил патенты и начинал сотрудничество с ICEO и ОНХ), но не с Карлой. Не стоит мешать мечты с реальностью, шизофрения была полностью стерильной. Так что третья фаза началась с их разговора в Глине. Альтернативная жизнь оказалась поддельной: Карла была женой Габриэля, а не его. Не было детей, не было любви, не было ничего – лишь одно мгновение, кусочек той адриатической ночи, существовала возможность, так никогда и не реализовавшаяся.
Ложь, сон неспящего, пустота… и тем не менее, он помнил. А память не изменить, как не изменить себя, даже если бы он этого хотел. (Не хочет.) Так что на самом деле Карла его жена – отношение Фредерика к ней во многом построено на воспоминаниях об их совместной жизни. Отсюда рефлексы, психологические реакции, его нынешние к ней чувства, а также комплексы – как, например, тот, что велит ему теперь странствовать на сверхсветовой волне по Млечному Пути в поисках тайн, которые привели к артистичной смерти лорда Амиэля от рук Хамелеона неизвестного происхождения.
А ведь его ждут важные дела в Агерре-сити, ведь он знает, что плохо поступает, выходя на столько часов из Иллюзиона. Но вместе с тем чувствует, что должен довести до конца это расследование, что иначе не смог бы взглянуть жене в глаза.
И потому он летит. Первая звезда отстоит от Точки Ферза на тысячу семьсот с лишним световых лет. Голубой гигант, лишенный планет – во всяком случае, распыленный на месте из Сада живокристный дисперсионный телескоп не улавливает отражения хотя бы одной, не дрожит от их резонанса импровизированный гравитометр. Не сюда ли Переваяла Габриэля Есада? Освободившись из когтей НавигатораXG, Агерре стоит у края бокового кубика и смотрит во тьму, вращающуюся вокруг ослепительно белого диска гиганта. В руке – графин с путапорром. Два кубика были заполнены перед отлетом кутрипической биомассой, и за это время успели развиться из имплантов внедренные в живокрист растения. Сад начинает напоминать сад, под босыми ногами ксенотика стелются желтые вьюнки. Присев, он ставит графин и раскладывает над пустотой две мандалы; Тройка Кубков заслоняет солнце. И он летит дальше. Что поделать против бесконечности? Приходится обманывать.
Двойная система. Пульсар. Четверная система. Белый карлик. Туманность. G3 с планетами. G5 без планет. Дни, месяцы. Все более долгие остановки у проверяемых звезд – тогда он входит в Иллюзион/Earth, Иллюзион/AguerreCity, исполняет накопившиеся обязанности.
Снова ходят слухи о хакерских атаках на Стражей, Агерре приходится созывать пресс-конференции у Каббалистов. Вопрос поднимается с регулярностью лунных приливов, от рационального анализа никакого толку, страх настолько непреодолим, что у гидры подозрений раз за разом отрастает новая голова. Хуже того, боятся сами ксенотики. «Я уже перестал верить, что это когда-нибудь закончится, – вздыхает доктор Шарский, шеф криптологов Ордена, когда они ждут в атриуме Дворца Шифров в Агерре-сити открытия иллюзионного чата. Атриум находится на самом верхнем, сороковом, этаже обширного здания в стиле барокко, и сквозь открытую крышу падает отраженный от кольца свет. Прохаживающийся между фонтанами павлин не обращает внимания ни на криптолога, ни на ксенотика; в них нет даже промилле Глины. – Это как с Кеннеди. Розуэллом или Коррадолами, – объясняет Шарский. – Теория живет собственной жизнью. Достаточно вообразить потенциальную угрозу. Ибо теоретически Стражи действительно могут редактировать вас против вашей воли, если кто-то взломает их код. Тот факт, что коды взломать невозможно, теряет свое значение, когда представляешь себе ад, в который превратила бы мозги ксенотиков одна хитроумная программка; Холокост отдыхает. Это простые принципы психологии». «Не помню, сколько мы уже потратили на инженеров-меметиков». «Знаю. Но точно так же было во время Холодной войны с ядерными арсеналами. А вы еще опаснее». Пробивает час, и атриум расширяется в тысячу раз, заполняясь иллюзионной толпой.
ICEO откладывает очередной раунд переговоров по вопросу шестилетнего коллективного договора с Орденом. В ганноверских бюро канцелярии Лоуэлл, Лоуэлл &amp; Чей, представляющей Ordo Homo Xenogenesis, встречаются представители сторон. С момента заключения трастовой сделки между более мелкими корпорациями и правительственными агентствами, направленной против молохов, объединенных в Interstellar Commercial Enterprises Organization, последняя начала применять тактику задержек и уклонений. Для Агерре и Мари-Анн Ликоцци ОНХ, надзирающей за юридической деятельностью Ордена, это остается политически-экономическим абсурдом.
Переговорщики Лоуэлл, Лоуэлл &amp; Чей разводят руками. «Это не имеет смысла, фрай. Именно они должны стремиться к скорейшему подписанию договора, прежде чем трест успеет что-то придумать. А так они стреляют себе в ногу», «Разве что какие-нибудь новые Ясли… – ворчит Ликоцци. – Но Элька с Сириуса ничего не зарегистрировала».
Террористическая атака на Кордильерский лифт – в результате сплошные опоздания и толчея на земной орбите. Из трех лифтов этот становился жертвой саботажа уже трижды. Серьезные повреждения никогда не причинялись (размещение зарядов, способных привести к крупным разрушениям живокристной установки, требовало бы фактического содействия со стороны администрации лифта), однако простои, возникающие из-за всеобщего замешательства, проводимого расследования и неустанных налетов экспертов страхующей лифт компании, полностью разрушают график. Правительство Бразилии покупает услуги двоих ксенотиков для непосредственного Переваяния своего самого срочного груза на орбиту. Один из этих нанятых – Джон «Шутник» Лемоут; забавы ради он вмешивается в атмосферу над Центральной Америкой. Дожди, наводнения и засухи. Агерре снова приходится выступать послом доброй воли.
Открытие молодой землеподобной планеты в отдаленной части рукава галактики: Вектор Ферза сворачивает и растет. Возможно, самое время Переваять планету Агерре на орбиту звезды, которую пересекает вектор? Ситуация дополнительно осложняется тем, что группа титулованных экономистов из Оксфорда выступает с пересмотром некоторых коэффициентов изначального алгоритма Ферза, и теперь Векторов два. Кому верить? Небольшая разница может повлечь миллиардные потери. Старик Ферз проводил свои расчеты по заказу прото-ICEO. Каждой звезде он приписал набор показателей, описывающих ее удаление от других звезд, частоту полетов, стоимость экономического обмена и так далее; все это в единицах, сводимых к рабочему часу ксенотика в сто окт. Столь заурядная имитация галактики, естественно, мало что значит для 99,9999… процентов локаций, но для небольшой их доли из окрестностей Солнца она находит место, являющееся отправной точкой наиболее экономичных маршрутов ко всем тем звездам. Именно это и есть Точка Ферза, и ее положение отнюдь не совпадает с положением Земли: пространственный расклад интересов человечества не является идеально симметричным. Хватит немногого – небольшой технологический переворот, более эффективный метод сизигии, землеподобная планета на периферии… и Точка дрейфует через космос на целые парсеки. Часто изменения взаимно нивелируются, но иногда они накладываются, накапливаются, и тогда Вектор выстреливает, будто гидравлическое копье. Ибо Вектор Ферза – слишком умозрительный показатель, описывающий предполагаемое перемещение Точки в заданном временном интервале. Однако для Примуса ОНХ является вопросом чести удержание положения своей планеты как ближайшего к Точке и, соответственно, центрального коммуникационного узла. Все дороги должны вести к Агерре.
Хесьег, префект полиции Агерре-сити, докладывает о закрытии следствия по делу об убийстве лорда Амиэля. В свете конституции убитого после решения суда квинсианцев оно в любом случае было пустой формальностью. «Весь АС и Орбитальные Сады охвачены сканом Иллюзиона, так что у нас имеется полная запись действий Хамелеона с момента покидания чартера СТ до смерти, минус приватные сферы. Он действовал под именем Даниэля Дилаля, имея его фенотип, генотип, документы и идентификационные коды. Настоящий господин Дилаль не покидал своего дома на Горизонте. Неясно, подкупили ли его, или просто им манипулировали. Из останков Хамелеона мы получили неорганическое нано его импланта, но нам не удалось воспроизвести структуру или тем более расшифровать коды его РНКдакционного софта. Финансовый след тоже ведет в никуда: „Дилаль“ платил со счетов на предъявителя, пополненных наличными несколькими днями раньше. Одним словом – все чисто. Мне очень жаль». Он целует перстень Примуса и исчезает.
В Нью-Йорке, в Лиге Суверенов, выступает представитель Франции с проектом резолюции, запрещающей применение высокоэнергетических РНКдакторов в военных технологиях. Представитель ОНХ его поддерживает.
Есада купила квартиру в Риме. Естественно, о найме жилья для ксенотика не может быть и речи, хорошо, что ей не пришлось покупать весь дом – остатки после стампы могут сохраняться годами, мелкие извращения пространства-времени. Есада не покидает город. Рим! Здесь она будет в безопасности.
Ультраконвергенционалисты основали фонд, нанимают ксенотиков и летают на свой страх и риск в поисках глионосных планет.
Выборы в ЕС, явка меньше десяти процентов.
Ксенотики в Ватикане, личная аудиенция… Дни, месяцы.
Имеет ли это паломничество вообще смысл? Фредерик прячется в разноцветной гуще кутрипового Сада от огня одиноких солнц, все более далеких от Точки Ферза. После скольких тщетных попыток он сдастся?

7. Глупец

Остановив SpaceSculptor в десяти астрономических единицах от Глупца, он даже не выходит из внутреннего кубика, где мокнет в джакузи. Наблюдательные процедуры выполняются сами, Сад распыляет телескоп, расставляет гравиметрические порты, Cage же расширяется для защиты от внутрисистемных метеоров.
Первой поступает информация о форме гравитационного резонанса: здесь есть планеты, по крайней мере три. Телескоп фокусируется на точках с заданными параметрами, и Агерре погружается в Иллюзион. Он заглядывает планетам в лица. Два газовых гиганта – к ним он присматривается внимательнее, по привычке ища признаки глии (в Болотах Агерре будет проведен соответствующий анализ их движения). Потом внутренняя планета – и тут какие-то проблемы, картинка нечеткая, будто размазанная, облако тени. Неважно, спешить некуда, можно будет взглянуть поближе. Он запускает Hornpipe. Этот макрос Ваяет пространство перед Садом в гравитационную воронку, засасывающую любую материю. Реорганизуется также Cage, и перепрограммируется живокрист в точке открытия, где он соприкасается с «выходом» Hornpipe. Теперь только ждать.
Для Агерре это уже стандартные поисковые процедуры, он подключился к одному макроопределению высшего порядка и не посвящает их исполнению даже четверти мысли.
Ибо пока он мягко плывет на слабом SpaceSculptor'е (15 процентов максокт.), почти невесомый в теплой воде джакузи, в бледном свете Глупца, пробивающемся сквозь сетчатую стену кубика, его засасывает Иллюзион/Personal/Amiel01: Карла Пайге отправила приглашение на его адрес в Ордене, первый сигнал от нее после Празднества. Агерре не может сосредоточиться ни на чем другом.
Приглашение официальное – и Фредерик прибывает так, как требует того его должность и титул: в фиолетовом, с Большим кольцом Присяги на безымянном пальце правой руки, под пение ангельских меццо-сопрано.
Лазурь – Новая Колония британской юрисдикции, сто четырнадцать световых лет от Точки Ферза, в двойной системе, меньшая составляющая которой напоминает чересчур амбициозный Юпитер – его видно днем, но едва-едва. Лазурь покрыта лазурными океанами. Из-за отсутствия полярных шапок единственной сушей здесь являются вулканические острова, сгруппированные в малые и большие архипелаги. Амиэль находится на тропике Козерога.
– Гритц, мадам.
– Гритц, фрай.
Она приглашает его на конную прогулку. Лошади дээнковые, кутриповая биология еще не достигает таких вершин царства животных. При 0,74 «же» Лазури они передвигаются своеобразным аллюром. Агерре мог бы покопаться в установках своего импланта, поскольку лишь образ и звук являются в Иллюзионе отражением реальности, остальное – дополнительные симуляции, так что он сгладил бы свои ощущения. Но он этого не делает – в конце концов, симуляции не берутся с потолка, а ему хочется придать этому моменту как можно большую видимость реализма. Хотя Глина и GRI срослись наподобие ленты Мебиуса, всегда остаются различия в культурном восприятии, в ментальности – пока сохраняется память об изначальном разделении материи и сна.
Они едут через апельсиновые рощи (дээнковые, ибо что толку от кутрипических плодов?), ветер с океана приносит экзотические запахи, на аквамариновом небе висят желтые перисто-слоистые облака. Вдали, над полинезийской деревней, виднеются столбы дыма от ритуальных костров. Агерре смотрит на Карлу, когда та его обгоняет. Его радует ее прямая спина, высоко поднятая голова, распущенные до плеч отрастающие волосы. Она не настолько загорела, как можно было бы ожидать, толстый покров атмосферы Лазури сильно урезает ультрафиолет.
Когда она его не обгоняет, они обмениваются удобоваримыми замечаниями. Так с долгими паузами продолжается разговор ни о чем. Агерре терпеливо ждет, пока Карла затронет тяготящую ее тему. Наконец они доезжают до берега озера, останавливают лошадей, и леди Амиэль делает глубокий вдох.
– Похоже, они появились.
– Кто?
– Они.
Агерре бросает на нее вопросительный взгляд, но прежде чем что-либо сказать, накладывает на трансфер печать симметричного крипто. Карла одобрительно хлопает сивую лошадку по шее.
– Идем, пройдемся.
Они спешиваются.
Фредерик опускает руку в озеро. Вода оказывается теплой (будто в джакузи).
– Сперва я встретила его в открытом Нью-Йорке, – говорит из-за его спины Карла. – Зашла со знакомыми в «Марти», потом мы пошли прогуляться; из Глины был только один из нас. Какой-то клоун цеплялся к прохожим, я поотстала… Этот тип, вероятно, следил за мной через Иллюзион. С ходу принес соболезнования. Я даже не удивилась, он ведь мог ходить с WhoIsWho на глазах. Но он сразу же начал какие-то мутные инсинуации: как хорошо, что я знаю цену молчания, и что у компании после Габриэля проблемы с выплатой последних кредитов…
– А они есть?
– Есть, есть.
– А цена молчания? Какая?
– Вот именно. Якобы я должна что-то знать. Но я ничего не знаю. Потом еще пару раз появлялись другие, а может, тот же самый под фальшивками, поскольку все происходило в Иллюзионе, – мол, два года молчания оцениваются в два гига, рынок сейчас неспокойный…
– Они в самом деле дают два миллиарда?
– Так говорят.
– Два года… Странно.
Агерре встает, приглаживает мокрой ладонью волосы. Карла сидит на склоне в нескольких метрах от него, нервно сплетая длинные стебли травы. В ней чувствуется болезненная энергия, видна внутренняя дрожь, но также чересчур явная нерешительность, первые тени сильной усталости, разочарования, свидетельствующая об отвращении к миру гримаса на губах. Но тоже без особой убежденности.
Агерре поворачивает голову, глядя на пасущихся лошадей.
– У тебя есть какие-то подозрения?
– Я до сих пор не открыла несколько сотен кластеров памяти Габриэля в Болотах. Понятия не имею, что там. Я обшарила его вещи, но не нашла никаких паролей, указаний, ничего. Крипто бесконечного уровня – я давала каббалистам, они долго считали, но ничего не добились.
– Можно?
– Залью тебе на аккаунт Ордена, – она вздыхает. – Одного не понимаю: почему не очередной Хамелеон? В любом случае он обошелся бы дешевле двух гигов. Или нет?
– Габриэль действовал сознательно; ты в лучшем случае можешь раскрыть унаследованные после него знания. А кто унаследует после тебя? Кто-то наверняка найдется – платить им все равно бы пришлось, за ними тянулся бы смрад трупов. Они покупают время. И это дает повод задуматься. Что такое могло бы случиться через два года? Скажи, чем он интересовался перед смертью? Наверняка остались какие-то следы в открытых записях, хотя бы самые общие ссылки…
– Я как раз хотела тебя спросить… Как там? С таро все получилось?
– Глупцов так много…
Потом они плавают в теплых водах старого кратера. С прилипшими к голове волосами Карла выглядит старше, будто снедаемая некоей токсичной тоской. Обсушиваясь на залитом солнцем песке, Агерре рассказывает ей анекдоты из жизни ксенотиков. На зеленом небе клубятся тучи. Вскоре над Амиэлем зайдут оба солнца. Фредерику хочется протянуть руку, сжать ее пальцы – но он этого не сделает, надеется на большее. Пока слова не произнесены вслух, возможно все.
– Пожалуй, возьму эти два миллиарда, поскольку я все равно ничего не знаю.
Неужели для этого она хотела с ним встретиться? Чтобы он ее благословил? Отпустил грехи?
– Подожди еще немного.
Глупец пылает холодным огнем, будто глаз сатаны. Агерре выходит в боковой пятистенный кубик, останавливается над краем. Под ногами большая дыра в ковре звезд, бесформенное пятно абсолютной тьмы: Глупец Первый. Над Вторым и Третьим уже трудятся исследовательские модули, выросшие из захваченного в Hornpipe пережеванного материала; Сад выбросил их по дороге. В живокрист модулей внедрены глиевые терминалы, Агерре в неглубоком Иллюзионе наблюдает за их успехами. Второй (до которого зонд добрался раньше, поскольку Третий в данный момент находится с противоположной стороны Глупца) имеет несколько десятков спутников поменьше, две солидных размеров луны и мощное ледяное кольцо. Зонд приземлился на километровом планетоиде, живокрист вгрызается в скалу, творится чудо наноалхимии. Живокристные микроанализаторы выстреливают в космос на столбах внезапно высвобожденных газов, чтобы упасть по длинным параболам в бурную атмосферу гиганта, в тысячемильные алые, розовые, желтые полосы, где могут скрываться органические тучи тяжелой взвеси прокариотических трансклеточников. Не это ли привело сюда лорда Амиэля (если привело) – колыбель глии? Продолжается зондирование водородной бездны. Третий на несколько часов отстает, модуль пока только ищет хозяина. Зато с Первым проблемы.
С Первым проблемы, планету скрывает нечто похожее на облако микрометеоров, растянутое на полмиллиона километров вдоль орбиты, которое толще всего в середине. Агерре пускает в облако зонд, чтобы несмотря ни на что начать процесс размножения анализаторов – и тут у него подскакивают кровяное давление и гормональные кривые. В дело вступает Страж, умеряя физиологические рефлексы, вызванные нахлынувшей на Агерре волной возбуждения и изумления – ибо это не микрометеоры. Облако состоит целиком из живокриста – живокриста и глии.

8. Сон каббалиста

Доктор Иммануил Шарский входит в верхний четырехстенный кубик Сада Агерре, садится на покрытую белым мехом кушетку и громко вздыхает. Фрай Агерре отворачивается от черной планетарной тучи, из-за которой восходит Глупец величиной с кулак, и протягивает руку. Доктор Шарский вскакивает, опускается на одно колено, целует перстень, затем снова падает на кушетку. Ксенотик смотрит на него, скрестив руки на груди, в ореоле холодного свечения звезд.
– Ну и?
– Ты понятия не имеешь, фрай, насколько я жалею о своей присяге.
– Сегодня больше, чем вчера?
– Сегодня больше, чем когда-либо. Нигде не объявлено даже о проектах патентов этой технологии.
– Но исследования ведутся?
– Откуда мне знать? Сейчас все сбегают с лабораториями как можно дальше от Ферза.
– Считаешь, что это остатки такой лаборатории?
– Разве что зеленые человечки…
– Мы бы уже их до этого встретили в Иллюзионе, – не слишком убежденно смеется Агерре.
Этой шутке много лет. Если глионосные планеты разбросаны по вселенной (по Млечному Пути) с постоянной плотностью, а квантово-органелловые связи глиевых клеток не зависят от их взаимного удаления, то к Болотам могут посредством своей глии подключиться Иные из любого уголка мироздания. И как проверить, не подключились ли они уже? Импульс есть импульс, а без соответствующего крипто определить его происхождение невозможно.
– Ну давай, покажи это чудо.
Доктор Шарский сотворяет в воздухе перед кушеткой несимметричный матовый кристалл. Увеличенный масштаб раздувает его до метра с лишним. В действительности его следовало бы измерять в килоангстремах.
В темно-серых параллелепипедах Агерре узнает символику живокристных мегачастиц. Однако низ кристалла облеплен розовой массой – и это сбивает с толку ксенотика, который ожидает фиолетового. Но стандартной иконой неклассифицированных недээнковых клеток является розовый шар.
– Не глия?
– Глия. Но другая. Трудно говорить о классических мутациях в случае Xenogenesis procaryota gleiophyta, тем не менее, мы имеем дело с хитроумной вариацией, на несколько порядков большей, чем до сих пор встречавшиеся внутривидовые различия. Технологический прорыв состоит именно в этой бесконфликтной гибридизации глиевой клетки с нанозерном логического живокриста.
– Сверхсветовой компьютер?
– Да. Или, точнее, компьютер с бесконечной тактовой частотой.
Агерре оглядывается на планетарную тучу. Сквозь ее нерезкий край просвечивает ослепительное сияние Глупца. Нульвременной компьютер. В такие мгновения человек невольно начинает напевать Вагнера.
На фоне, чего, естественно, не видно невооруженным глазом, вращается один из дисперсионных телескопов Агерре, соединенных с системой гравиметров. Фредерик расставил их для как можно более быстрого детектирования Ваяния других гостей в системе Глупца, если таковые появятся.
– Но чтобы пожрать всю планету… – он качает головой. – Что они тут делают?
– Уже ничего. – Доктор Шарский повторяет свои чары, и на этот раз появляется маленький, угловатый, сплошь черный кристалл. – Аналитическое нано, самая быстрая, непрофилированная версия. Десять лет за обладание частицей. Тут их миллиарды тонн. Оно раскладывает этот глиокристный компьютер на свободные молекулы. По нашим оценкам, они уничтожили уже свыше одной десятой материала.
– Реализовали программу, а теперь форматируют диск, – подытоживает Агерре.
– Что-то вроде того.
– Успели?
– Фрай?..
– Успели они с этим форматированием? Удастся еще что-то прочитать?
Доктор Шарский морщится, кладет ногу на ногу, разваливается на кушетке, машинально передвигает в воздухе кристаллы… все так же морщась.
– Если бы это был хотя бы обычный генный комп… Но на глии? Здесь вне контекста невозможно прочитать даже отдельную операцию, поскольку мы не знаем схемы всех глиевых взаимосвязей. Кое-какие выводы можно было бы сделать из сравнения отмерших живокристных масс, то есть уже исключенных из дальнейших вычислений. Но с глией на частицах ничего такого могло и не происходить, они могли эмулировать генные алгоритмы «всухую», уровнем выше – какие могут быть потери времени, если отнимаешь от бесконечности? Впрочем, процесс уже явно закончился. К тому же дезинтегрирующее нано пожирает все подчистую. Ну, и у меня есть кое-какие личные подозрения… Ты дал нам только два дня и ограничил персонал апатридами под присягой Ордена с совместимыми конституциями, так что мы мало что могли сделать, особенно не привлекая к себе внимания арендой каких-то невероятных объемов Болот для параллельных симуляций. И тем не менее…
– Да?
– Обрати внимание на расстояние от Точки. Оно достаточно велико, чтобы сюда не добралась какая-нибудь из обычных исследовательских экспедиций, и вместе с тем достаточно мало, чтобы не привлекать внимания длительностью полетов, записанных в регистрах Ордена. Ибо ты прекрасно понимаешь, фрай, что их должны были Ваять сюда какие-то неспящие.
– Я над этим думал, – медленно говорит ксенотик, снова поворачиваясь к Глупцу Первому, спиной к иллюзионному криптологу.
– Не сомневаюсь, – ворчит Иммануил. – К чему я клоню: они используют любые возможные средства предосторожности, так что наверняка прибегают и к распределению процесса. Зачем складывать все яйца в одну корзину? Я размышлял о том, как поступил бы на их месте, и пришел к выводу, что – даже если задача этого не требует, а у меня отчего-то есть предчувствие, что требует, – я разделил бы ее на несколько планет, у нескольких разных звезд, с противоположных сторон от Точки Ферза, вдали от Вектора. Более того, я скроссглеил бы между ними все самые мелкие алгоритмы, – в конце концов, в глиоводах расстояние фактически не имеет значения, все связи нульвременные. Даже если бы мы просто складывали бы три плюс три, это шло бы через полгалактики, через десяток подобных глиокристных центров. И даже если бы кто-то нашел один, это ничего бы ему не дало.
– То есть ты считаешь, что есть другие…
– Готов поспорить. А если они в самом деле столь плотно кроссглеили, можно по крайней мере точно утверждать, что процесс уже закончился, они получили результат. Они не вычисляют здесь – они не вычисляют нигде.
Агерре не столь уверен, его подозрения тянутся туда, куда Шарский не попытался бы проникнуть даже в кошмарном сне.
Однако он обходит этот вопрос молчанием и спрашивает про временную оценку.
– Около трех лет с момента инициирования, – говорит доктор. – Полгода с начала стирания. Два года до окончательного разложения глиокриста.
Два года! Два года, Карла. Ты возьмешь эти деньги – все, что ты могла выдать, ты уже выдала. Джинн выбрался из бутылки. Уже незачем убивать, незачем подкупать. Нужно сообщить Есаде, пусть не боится зря; по крайней мере, я обязан ей хотя бы этим…
– Те файлы, которые я тебе послал…
– Ах, это, – криптолог разводит руками. – Белый шум.
– Там что-то есть.
– Возможно. Однако пока что под бесконечным крипто это лишь хаос. Но еще не все потеряно, мы теперь возьмемся за дело по-настоящему.
– Значит, говоришь, нужно искать файлы-ключи? Может, даже на материальных носителях…
– Не знаю, есть ли вообще что искать. С чего ты взял, фрай? Владелец мог шифровать своими майндпринтами.
Криптология – семя паранойи, растет из нее и ее плодит. Достаточно простые ключи, содержащиеся в поддающемся запоминанию числе преобразований, поддаются атакам ксенотиков методом наводящих гаданий. Одноразовые ключи (сводящиеся к случайной последовательности нулей и единиц, которую невозможно взломать шаг за шагом) должны быть записаны либо на материальном носителе, который можно украсть, либо в компьютерных файлах, в которые можно вломиться, если только они сами не защищены крипто, и тогда снова возникает вопрос надежности… вернись к шагу номер один и повтори. Третьим выходом, позволяющим избежать обеих этих ловушек, является шифрование майндпринтами. Соответствующие программы для имплантов выполняют записи состояний мозга, форматируют их, после чего пропускают через них изначальную информацию. Чтобы расшифровать файл, нужно выполнить обратную операцию при идентичных настройках программы и сканировании того же мозга, находящегося в том же состоянии. Вся суть кроется в определении «того же состояния мозга». Более новые программы уже позволяют снятие столь утонченных майндпринтов, что для получения соответствия требуется вызвать в конкретном мозгу конкретное воображение, при конкретной эмоциональной ауре. Это исключает в числе прочего сканирование под принуждением; бесполезен также брэйн-фрикинг без знания конкретного момента сканирования. Невозможно украсть воспоминание о первом поцелуе.
Если файлы из Болот лорда Амиэля зашифрованы его майндпринтами, их уже не раскодировать – после смерти человека многое можно воспроизвести, но не структуру его мозга, его память. Собственно, их было бы невозможно реконструировать и при жизни оригинала. Это намного надежнее, чем отпечатки пальцев и коды ДНК.
– Доктор Шарский… я дам вам полную свободу в программировании здешнего живокриста и сниму ограничения конфиденциальности. Как скоро вы сможете что-то сказать о цели вычислений? Хоть что-нибудь?
Иммануил надолго исчезает.
– Невозможно оценить, – говорит он, вернувшись.
– Во всяком случае, пробуйте.
– Слухи разойдутся за пределы Дворца.
– Я это прекрасно понимаю.
– Что с патентом на глиокрист?
– Он будет записан на Орден.
Шарский бьет кулаком по кушетке с такой силой, что в ней что-то трещит.
– Я так и знал, – шипит он. – Так и знал.
– Sorry. Ordo Homo Xenogenesis über Alles.
– Ты хоть понимаешь, как после появления этой технологии подскочат акции Проекта SWING? Дай хотя бы время на размышления!
– Apage!
Проект SWING эксплуатирует тот же феномен, который привел к открытию глии в атмосфере газового гиганта HD 92788, Шадры, – то есть спонтанное, хаотичное Ваяние, вызванное свободной глией (названной так исключительно по причине поверхностного морфологического сходства с человеческой мозговой материей). Свингеры ищут необъяснимые с точки зрения гравитации аномалии в движении планет, подобные тем, что привлекли внимание астрономов к Шадре. Проект, однако, отличается своими масштабами: в его амбиции входит охват всего Млечного Пути и проверка «правильности» движения всех планет всех его звезд. Для потребностей SWING работает самый большой сирианский гравитометр типа «L», миллионы квадратных километров дисперсионных оптических и радиотелескопов, сотни тысяч мегакластеров Болот… Но все это окупается, ибо глия на разных планетах – хотя, вне всякого сомнения, это один и тот же вид – разнится между собой, в том числе октоморфическим потенциалом, и сизигии некоторых новых разновидностей создают из Homo sapiens более сильных ксенотиков, с более мягкими стампами, большей разрешающей способностью Ваяния, возможно, также с большей глиотической интуицией. Они однозначно увеличивают диапазон совместимости Homo sapiens и X. procaryota gleiophyta, так что после каждого открытия глионосной планеты заново приводится в действие Бостонская хартия, с новым тестированием кандидатов из вероятных возрастных, генетических и физиологических диапазонов.
Криптолог встает, вздыхает, гасит свои чары… Уже собравшись уходить, он снова поворачивается к Агерре.
– Говорят, это от лорда Амиэля, – говорит он, не глядя в глаза ксенотику, который тем временем уселся в кресло лицом к Глупцу и глиокристной туманности. – Будто бы ты Ваяешь, фрай, для его вдовы.
– Вот как? И откуда столь гениальные выводы, можно узнать?
– От кофейной гущи и птиц в небе, фрай, – фыркает Иммануил. – Так это правда? Те файлы – его?
Агерре театрально качает головой.
– Страшное дело – глия, – он надувает губы.
Доктор вежливо смеется, руки в карманах пиджака, левая нога согнута.
– И что теперь? – спрашивает он уже тише.
– Пока что владельцы этого абака не появились, – заявляет ксенотик, – и я не рассчитываю, что они когда-либо здесь появятся. Они знают, что мы знаем. Как полагаешь, доктор, – он криво усмехается, – неужели они сами обратились за советом к какой-то гадалке?
Криптолог быстро моргает. Он открывает рот, но под мрачным взглядом Агерре оттуда не вырывается ни слова. Теперь уже они оба боятся одного и того же.

9. Приближается инквизитор

Первым на ум Фредерику приходит Сцилла Миазо; но нет, тут уже нужно действовать официально, постфактум для Агерре будет выглядеть не лучшим образом использование Пса в столь серьезных вопросах.
Вторая мысль касается Инквизиции.
Инквизиция существует, но ничего удивительного, что она не сразу пришла Агерре в голову; с момента основания Ордена она представляет собой исключительно сухую запись в статусе ОНХ. Она до такой степени забыта, что Primus Inter Pares Ордена вынужден проверять в реестрах, поскольку сам не помнит, кто сейчас является Великим Инквизитором Ordo Homo Xenogenesis. Проверка показывает: фрай Настазия фон Равенштюк. Агерре предполагает, что сама Настазия не помнит о своей должности, до сих пор лишь номинальной. С ней не связаны никакие финансовые привилегии или обязательства, а прочие права вступают в силу лишь после того, как ими наделит Примус. Затем инквизитор должен под присягой Стража представить полный отчет о своих действиях Высшему Совету Ордена. В итоге все это крайне забюрократизировано и неудобно. К тому же на время исполнения своих обязанностей инквизитору запрещено коммерческое Ваяние – штраф за нарушенные им ранее заключенные договора платит Орден, но это слабое утешение.
Настазия фон Равенштюк ОНХ (номер 103 у Лужного, четырнадцать лет без сна) отличается также тем, что успела до сизигии родить двоих детей. Ее дочь также показала глиосовместимость на тестах, но отказалась от проведения сизигийных испытаний.
Агерре посылает Настазии высокоприоритетное требование связи, но в течение последующих нескольких часов получает лишь информацию о пустоте в Иллюзионе с ее стороны. Когда наконец связь устанавливается (с самого начала под бесконечным крипто) и Агерре посещает Настазию, быстро становится ясно, почему ему пришлось ждать: она только что закончила Ваяние на полном SpaceSculptor'е.
Она принимает Примуса в своем Саду-пристройке, на орбите Дао Ся, в перерыве перед Ваянием в пределах атмосферы.
– Что случилось, фрай? – беспокоится она, завязывая белое кимоно и ведя Фредерика в гостиную.
Сад Настазии невелик – стандартный приросток на гигантском массиве китайского стотысячника. Желто-голубая Дао Ся, медленно вращающаяся под их ногами (живокрист пола прозрачен), – очередная из колонизационных планет КНР. «Стотысячник» означает не тоннаж, но количество размещенных в нем иммигрантов. Массовая межзвездная миграция окупается лишь благодаря ксенотикам. Суммарные расходы по сути весьма низки: пятнадцать долларов на человека за транспортировку лифтом Кларка, пятьсот за Ваяние и какие-то несущественные гроши за живокрист среды обитания. Так что мандарины спихивают их транспорт за транспортом, лишь бы подальше от Ферза. КНР поддерживает постоянные контакты с двумя дюжинами ксенотиков.
Агерре и фон Равенштюк садятся в гостиной; стампа ксенотички сводит свет планеты и звезд к крупнозернистому четвертьмраку. Но прежде чем сесть, Агерре подает ей конверт. Настазия осторожно вертит его в пальцах с длинными темно-лиловыми ногтями: конверт закрыт официальной печатью ОНХ. Фон Равенштюк ломает воск, достает документ, читает, и у нее расширяются глаза. Если бы не Страж, у нее наверняка участилось бы дыхание и подскочил пульс.
– Что это?..
– Глинный оригинал уже ждет вас в Замке.
– Джииз.
– Здесь еще нет лифта, так что вы Переваяете их на поверхность, но сразу же после разрываете контракт и начинаете допросы. Все на открытых Стражах – я даю вам высшие инквизиторские полномочия, можете редактировать их гормонально.
– Но… кого?
– Всех, фрай, всех.
Настазия фон Равенштюк смотрит на Агерре как на сумасшедшего – или пророка.
Ксенотик небрежно смеется, наклоняется к ней, коротко сжимает колено.
– Спокойно. Пока что ничего не случилось. Я вам все расскажу.
И он действительно рассказывает. Всю историю. Настазию, как инквизитора, связывает теперь в стократ более мощная присяга конфиденциальности. Агерре начинает с Хамелеона и лорда Амиэля, заканчивает Глупцом и глиокристным сверхсветовым компом.
Настазия внимательно слушает; она уже несколько успокоилась, наверняка записывая весь разговор.
– Но я все равно не вижу тут поля для инквизиции, – наконец говорит она. – Вне всякого сомнения, за этим стоит какая-то сила. Хамелеон. Технологии. Масштаб предприятия. Впрочем, вы сами говорили. Так что это за материал для следствия внутри Ордена?
– Есть две предпосылки участия в этой афере неспящих, – Агерре поднимает палец. – Primo: удаление Глупца от Точки Ферза и время, в течение которого это продолжалось. Посчитайте. Число Ваяний, количество рабочих часов ксенотиков. Наверняка им пришлось нанять не одного, может, даже полтора десятка, если только это не были эксклюзивные договора, что вряд ли, ибо тогда они неизбежно обратили бы на себя внимание. Так что неспящие все знали. В течение трех лет! А лорд Амиэль – едва он начал разнюхивать, что к чему, как его убили. Доверились бы они присяге ксенотиков? Как вы считаете?
– Их должны были связать друг с другом значительно сильнее.
– Да. Но каким образом? Это первый повод для расследования, – Агерре поднимает второй палец. – Secundo: откуда они знали? Откуда они знали о лорде Амиэле? Никто не знал, даже его жена; а они знали. Откуда? Предположим, что у них имелись высокочувствительные детекторы, и они обнаружили Ваяние Ори. Но это все равно не выдало бы им личность Есады, или тем более лорда Амиэля.
Настазия встает, подходит к бару, быстро наливает себе какой-то напиток (наверняка безалкогольный – для неспящих от алкоголя немного пользы), нервно осушает стакан.
– Ксенотические гадания, – говорит она, не оглядываясь на Агерре.
– Вот именно.
– Крайст.
Фон Равенштюк глубоко дышит, минуту, две. Снова наливает себе.
– Сколько нас было в последнем бюллетене Лужного?
– Тысяча сто семь после сизигии, тренингов и присяги.
– И я должна их всех… допросить?
– Одного за другим, – спокойно кивает Агерре. – Под открытыми Стражами.
– Крайст!
Настазия снова садится, устало отбрасывая рыжие волосы на затылок. Под распахнутым кимоно видны приятные округлости декольте. По Дао Ся перемещается терминатор, в Саду инквизитора становится еще темнее.
Они задумчиво смотрят в звездную бездну – параллельные взгляды, параллельное течение мыслей.
– Скоро у меня родится внук… – без всякой связи начинает почти шепотом фон Равенштюк. – Я должна была присутствовать при родах. Есть ли пенсия для ксенотиков? Когда нам придет пора умирать… от старости… куда нас Переваяют? Гравиметры рас, сегодня еще не выбравшихся из ила, будут читать наши кладбища, звучащие громче галактического ядра… Как я, собственно, ввязалась в это инквизиторство?
– Вас выбрали тайным голосованием из пула отобранных по жребию кандидатов.
– Демократия. Ух. Вблизи, однако, она теряет большую часть очарования.
Он оставляет ее, отягощенную мыслями о себе самой как Великом Инквизиторе ОНХ и страхом смерти от рук убийц, нанятых некоей опасающейся разоблачения силой, – и входит в Иллюзион/Open/Rome00.
Там он пробуждает от стимулируемых Стражем грез Есаду Ори, чтобы сообщить ей, что ее изгнание подошло к концу. Она не нарушила присягу, тайна выдала сама себя, так что ей незачем больше бояться за свою жизнь. В ходе разговора, когда они стоят под окнами просторного холла квартиры ксенотички, еще не до конца пришедшей в себя после выныривания из столь глубокой виртуальной реальности, приходит рассылаемый демоном Замка циркуляр о призыве Инквизитора. Есада смотрит на Фредерика большими глазами, чересчур изумленная, чтобы о чем-то спрашивать.
– Возвращайся на Агерре, – говорит он ей. – Я созову Совет. Ты дашь показания, до отчета Инквизитора.
– Я не хочу…
– Чего ты не хочешь? – ему приходится наклониться, чтобы услышать ее слова.
– …в политику.
Она снова вызвала у него чувство вины.
Затем он навещает в Иллюзионе/Persomal/Amiel01 Карлу Пайге.
Над этой частью Лазури как раз восходит солнце. Карла заснула в роще за гасиендой, в плетеном кресле. Теперь ее будят – Агерре и свет утренней зари. Женщину пробирает быстрая дрожь, – а может, она осознанно отряхивается от холодной росы.
– Что-о?.. – зевает она, плотнее закутываясь в красно-синее одеяло.
Ксенотик протягивает руку.
– Идем.
– А-а… куда?
– Открой связь, и увидишь.
– Почему, собственно, я тебе так верю?
Но она уже встает, уже тянется к его руке. Легче поддаться, чем воспротивиться, для сопротивления нужны силы, некая мотивация – а у нее их нет.
– Потому что мое сердце все равно в твоих руках.
– О, какие мы сегодня романтичные! – И уже стоя на краю четырехстенного кубика Агерре, спрашивает: – Так что?
И он ей рассказывает – минуту, две, четверть часа, не спеша, в ритме светской беседы.
По мере рассказа Карла преображается в ту самую леди Амиэль вечером после смерти Габриэля, в конце даже точно так же обнимает себя от холода больших пространств, точно так же опирается плечом о стену.
– Он был здесь? – после короткой паузы спрашивает она.
– Габриэль? Да.
– Как он сюда попал?
– Хороший вопрос. Предполагаю, что за глиокристом. Судя по тому, что я знаю, последние исследования его группы шли в этом направлении, а в нынешние времена разведка является неотъемлемой частью любого научного проекта – он вынужден был иметь в виду конкурентов. Собственно, я охотно бы поговорил с его сотрудниками…
– Пройдись до кампуса над Заливом, – Карла показывает движением головы на звезду. – Почему «Глупец»?
– На память. Да, и можешь уже взять те два миллиарда.
Она косо смотрит на него.
– Я пыталась. Никто не отвечает. Похоже, предложение уже неактуально.

10. Кто боится Фредерика Агерре?

– Сцилла, дружище, где тебя опять носило? Три месяца не видел тебя в АС. Смотрю, ты каждый раз берешься за какие-то сомнительные задания!
– Ха, на этот раз я Ваял на стороне ангелов. Лига снова начала шарить за Яслями. Кто-то в Нью-Йорке придумал, будто наши безумные ученые прячутся в шуме ядра. Поверишь?
– Так или иначе, возвращайся быстрее, чувствую, ты мне понадобишься.
– Уже вижу. Инквизитор! Джииз! Думаешь, ты так просто из них все вытянешь?
– Да я прекрасно понимаю, что они не идиоты и откажут Настазии.
– И те, кто откажется…
– Вот именно.
– Фрай.
Исколесив весь Иллюзион вдоль и поперек, приведя в движение шестеренки политики, он не может больше тянуть и падает в объятия НавигатораXG на максимальном SpaceSculptor'е. К Глупцу он летел другим путем, возвращается уже не зигзагами, не гадая от звезды к звезде. Но и теперь не может Ваять по прямой – между Глупцом и Точкой находится простершаяся на многие парсеки Смерть Степанова.
Ваяя, Агерре «видит сны» о Сардинии. Он очень хорошо помнит те три недели, проведенные с Карлой Фиоре – три недели, которые он никогда не проводил с Карлой Фиоре, – под лазурным небом, отражавшемся в искрящемся море и стеклах ее противосолнечных очков, когда она смотрела на него с полуулыбкой, слегка наклонив голову, наполовину реальная в облаке бело-желтой взвеси средиземноморского света, заставлявшей щурить глаза. Запах ее пота, смешанный с запахом крема для загара… Когда они не загорали и не плавали, ходили на очень долгие прогулки по каменистым и песчаным пляжам Сардинии – Карла босиком, есть нечто непреодолимо эротичное в виде женщины, ступающей по земле и камню голыми ногами. И эти ее платья, до колен или до середины щиколотки, на узких бретельках, всегда светлых цветов, из тонкого хлопка… Он фотографировал ее, но лишь врасплох, в окружении солнца и ветра, пойманную в странных позах, с заслоняющими лицо волосами, поднятой к небу загорелой рукой, в состоянии неустойчивого равновесия. Она потом разглядывала эти фото, по-птичьи наклонив голову и удивленно моргая. За все время не выпало ни капли дождя, и под воздействием почти африканской жары они зарядились некоей беспокойной энергией, которую отдавали после захода солнца, когда становилось прохладнее. Он помнил жар ее разогретой кожи под пальцами, под языком, запах раскаленной гальки в ее побронзовевшей коже, аромат ее волос. Они пили местные дешевые вина – и таков был ее вкус, когда наступала глубокая ночь, и оставался лишь вкус, запах, осязание, изредка – неразборчивое слово, бездумный шепот. Он просыпался в крупнозернистом предрассветном мраке, чтобы с летаргическим удивлением констатировать гармонию, с которой срывалось с их губ медленное дыхание, даже сердца бились в одном и том же ритме. Якобы некоторые звери – щенки из одного помета, спящие в одних и тех же логовах члены одной стаи, – могут сработаться, синхронизироваться именно таким образом. Он вставал раньше, заваривал ей кофе, открывал окна – обычно они и так уже были приоткрыты. Над портом кружили чайки. Звуки местной речи, язык, которого он не понимал, добавляли этим минутам послевкусие некоей тайны, магии, чересчур экзотической, чтобы быть вообще сколько-нибудь постижимой для человека. И тогда она запрыгивала сзади на него, засмотревшегося и заслушавшегося, касаясь его кожей и тепло дыша в затылок, а потом…
Раздавленный и убитый, он извивается в тесных и все сильнее сжимающихся сплетениях смертоносного Ваяния пространства-времени. НавигаторXG информирует о состоянии исполнения макроса SpaceSculptor'а; Агерре уже почти на месте. Фредерик вкладывает все свои силы в пущенный назад Cage, расталкивая враждебное Ваяние. А что это, собственно, за макрос, какое правило Ваяния, которое так его душит, почти давит? Тоже наверняка некая версия Cage. Агерре не отдает себе в этом отчета, но когда он парит над поверхностью ложа в верхнем четырехстенном кубике своего Сада (он стер OnTheGround, и его внезапно охватила невесомость), на лице, на шее, из лимфатических узлов проступают большие жирные слезы глии, фиолетовая слизь на белой коже; такая боль, такая мука. Страж работает на максимальных оборотах, прокачивая гормоны и их гасители, раздражая соответствующие мозговые центры. Четверть, полсекунды, секунда, две… пфух! – лопается внешнее Ваяние, Сад Агерре в открытом космосе. Половина астрономической единицы от планеты Агерре, между ней и звездой, тридцать градусов над эклиптикой. НавигаторXG сразу указывает источник смертоносного Ваяния и запускает макрос IronMaiden, вновь требуя от Фредерика ста процентов энергии. У ксенотика захватывает дух в груди, но он подчиняется приказам программы, это вполне справедливые процедуры, единственная возможная реакция в подобной ситуации – которая, правда, не имеет прецедентов, но более предусмотрительные ксенотики составили себе скрипты практически на любой случай, включая близкий взрыв сверхновой, и теперь, быстрее любой осознанной мысли, чередуются атаки, контратаки, октоморфические финты, внезапные коварные Ваяния, жестокое убийство в объятиях нематериальных клешней, когда на оболочке удаленного на миллионы километров Сада открываются почти точечные гравитационные воронки, в регулярных и нерегулярных мозаиках, каждая из которых тянет живокрист в свою сторону. Живокристу эти напряжения непосредственно не угрожают, нужно сперва преодолеть «броню» защитного Cage, с противонаправленными градиентами гравитации. Миллисекунда, три… разница энергии слишком велика, IronMaiden Агерре поглощает Cage тайного убийцы. Теперь приходит пора живокриста – даже он, прочнее которого не бывает, с плотными кристаллическими связями, лопается и разлетается в тысячах направлений одновременно. Спущенный в узкие гравитационные воронки Сад покушавшегося сверкает короткой вспышкой материи, сжатой до состояния плазмы, после чего – после снятия макроса Фредерика – высвобождается в пустоту в виде короны белых струй. А потом снова темнота.
Шесть секунд – столько все это длилось. Агерре падает на ложе. Пульс возвращается в норму. Дрожащей рукой Фредерик стирает с себя пот и глию.
На входе в Иллюзион не пробиться сквозь оповещения о контакте. Имплант Агерре, используя импровизированные детекторы Сада и гравиметры над полюсами ближайшей планеты, наносит на карту Смерть Убийцы. Постглиотическое искажение пространства-времени еще переливается между формами, не фиксируясь на окончательной фигуре – это может продлиться минуту, может год (в таком диапазоне находятся имевшие место до сих пор четыре случая смерти ксенотиков).
Агерре занят другим делом. Он входит в Иллюзион/Personal/Aguerre17 и поднимается на ноги в скриптории Замка. Взяв у первого попавшегося писаря последний список Лужного, он вычеркивает в нем неспящих с потенциалом в пределах плюс-минус десять процентов от октоморфической энергии, измеренной на защитном Cage покушавшегося. Получается семь фамилий. Он инициирует высокоприоритетную связь с этой семеркой, посылая официальные коды Примуса ОНХ. Не дают о себе знать лишь трое. Писарь проверяет этих троих в текущих реестрах. Двое исполняют контракты, в соответствии с которыми они сейчас Ваяют где-то в килопарсеках от Ферза.
Кто же в итоге остался? Бартоломео Куомо, неспящий в течение шести лет. Фредерик туманно его припоминает. Последнее местопребывание: Орбитальные Сады Агерре. Он заказывал сверхбыстрый живокрист.
Агерре навещает Настазию фон Равенштюк. Инквизитор принимает его в живокристной вилле на Дао Ся, на патио над двухсотметровым водопадом, в сердце недээнковых джунглей.
– Скольких вы уже успели допросить?
– Шестнадцать, фрай.
– Вы брали у них присягу молчания?
– Нет, вы ничего об этом не говорили.
– Знаю. Меня только что пытался Заваять насмерть фрай Бартоломео Куомо. Он был среди этих шестнадцати?
– Най, – Ксенотичка смотрит на Фредерика с явным подозрением. – Что вы, собственно, планируете, фрай? – и с внезапным гневом добавляет: – Я уже выполнила задачу, или мне дальше их допрашивать?
– Обязательно. Всех.
Префект Хесьег ожидает Агерре в своем кабинете на самом верхнем этаже Каланчи, откуда простирается вид на весь Агерре-сити. Каланча находится уже за Большим Аттрактором, вскоре ее ждет перемещение.
Глинный Фредерик плывет в своем Саду к планете на десяти процентах SpaceSculptor'а, сорока процентах Cage/Armour'а: иллюзионный Фредерик смотрит через обрамленное кутрипическими сорняками панорамное окно на Город Хаоса, погруженный в вечную ночь, сверкающий под бледными звездами и светлым кольцом. Судя по толпам на воздушных дорожках, близится вечер.
– Проследите жизнь Куомо назад вплоть до его сизигии, – говорит Агерре, не глядя на Хесьега, который вместе с полутора десятками иллюзионных сотрудников стоит по стойке смирно. – Всю личную собственность, материальную и нематериальную. Скопируйте файлы каббалистам. Список контактов, особенно за последние три года. Друзья, если они у него были. Статистический анализ поручений, которые он выполнял. Анализ его инвестиций. Мнения о его гадательных способностях. Малейшие следы связей с лордом Амиэлем и…
Все шатается, прыгает по вертикали и горизонтали, дрожат края, предметы падают на пол, кричат люди. Сразу же включаются помехи симуляции тяготения; Агерре машинально пытается запустить макрос левитации, но, сдержавшись, лишь отходит от окна. Впрочем, все быстро успокаивается.
– Что это было?..
– Крайст, это Смерть Куомо, – Агерре сплевывает. – Видать, угодила в глубокую впадину, – он поворачивается к секретарю. – Новая гравитационная карта системы!
– Будет сделано, фрай.
Тем временем Агерре совещается со следователями. В Милиции Ордена служат исключительно апатриды со стандартными конституциями и вассальными присягами. Покушение на главу Ordo Homo Xenogenesis – главное преступление, так же как и участие в заговоре с целью лишения его жизни. Милиция Ордена, естественно, не обладает никакими полномочиями вести расследование на других планетах, под юрисдикцией других государств – но в Иллюзионе/Open она может действовать повсюду.
В завершение встречи все целуют перстень Примуса.
В своих апартаментах в Агерре-тауэр Фредерик пытается обрести эмоциональное равновесие. Покушение на жизнь любого бы взволновало, трудно вернуться после такого к повседневным делам – однако для ксенотиков, которых за несколько секунд успокаивают соответствующие программы Стражей, силой удерживая в узких рамках химической и нейрофизиологической нормы, естественный путь психического восстановления закрыт. Диагностика Стража показывает, что Агерре спокоен; но как он может быть спокоен, если со времени атаки не прошло еще и получаса? Память, просвеченная до бледной таблицы событий, беспокоит его тем более. Он хотел меня убить! Хотел меня убить! И Примус холодно прокручивает это у себя в голове, расхаживая по безлюдным апартаментам.
Апартаменты Фредерика в Агерре-тауэр редко заполняются шумом разговоров, а если и так, то иллюзионных. Это еще один из побочных эффектов успокаивающих функций Стражей – неспособность создавать прочные чувственные связи, высвобождать сколько-нибудь сильные психологические реакции. Неспящие могут самое большее вспоминать чувства, ту лихорадку души, которую они испытывали во времена до сизигии – если вообще хоть что-то испытывали. Но обжигает ли воспоминание об огне? Пугает ли воспоминание о страхе?
Апартаменты Фредерика Агерре просторны и пусты. Кто сейчас звонит, кто ломится к нему в Иллюзионе? Журналисты, политики, подчиненные и партнеры в делах Ордена; они.
И Карла Пайге.
– Не хочу забивать тебе голову, наверняка у тебя сейчас полно работы, просто когда грянула новость, что было покушение и на тебя… и что это ксенотик…
– Что, уже такое крупное событие? Спокойно, ничего со мной не случилось.
– Я тебе говорила: погадай самому себе. Гадал?
– Это так не работает, – морщится Примус, глядя в ветреную ночь.
Если честно, никто не знает, как это работает.
Снова трясется земля. Люди на воздушных аллейках над АС судорожно хватаются за поручни, падают плашмя на живокрист, запускают спасательные программы его сети. Небо над Городом Хаоса зарастает черными фракталами.
Из кучи прочих иллюзионных оповещений секретарская программа Фредерика выделяет красным одно: просьбу о непосредственном контакте от Ивана Петрча ОНХ (в настоящее время шестого номера у Лужного, неспящего в течение семи лет). Фрай Петрч приложил к идентификационным кодам зашифрованный набор координат. Агерре расшифровывает сообщение и проверяет координаты: это Глупец.
Он открывает связь.
Петрч появляется в фиолетовом жилете поверх красной рубашки; жилет вышит карминовыми розами. Длинные волосы скреплены серебряной заколкой. Глия на его коже не видна, но окрашивает белки глаз, отчего те похожи на глаза демона – черные зрачки в темно-синих шарах.
Агерре протягивает Петрчу руку, тыльной стороной вверх, с большим блестящим перстнем.
Они долго молча смотрят друг на друга; каждый застыл в своей позе, устремив на другого леденящий взгляд. Наконец Иван стряхивает с себя чары, поворачивается и медленно выходит на балкон.
Агерре опускает руку. Итак – свершилось.

11. Раскол

Они с Петрчем прекрасно знают друг друга. Тот три года назад выдвигал свою кандидатуру в Совет и проиграл с минимальным недобором. Он вслух оспаривает политику Ордена. На тайном форуме ОНХ в Иллюзионе он предлагал альтернативную стратегию переговоров с ICEO и получил такую поддержку, что у Агерре до сих пор трения с оппозицией в лоне Совета. При всем при этом Петрч вовсе не неискренний коварный узурпатор, чего мог бы ожидать человек, воспитанный на поп-стереотипах; Петрч всегда поступал в отношении Агерре честно (по крайней мере, насколько тому известно), свои возражения высказывал открыто, обычно сперва с глазу на глаз, и не переносил программные споры в личную плоскость.
Фредерик понимает, что большинство «ксенотиков нового поколения», времен после Бостонской хартии, с мягкими стампами и прошедшие бесконфликтную сизигию, рассматривает Ивана как своего естественного вождя. Он принял глию поздно, успев до этого защитить докторскую по хаотичным негентропическим системам и поработать в науке. Как ксенотик он славится малым количеством коммерческих заказов.
Они вышли за город, идут по кристдорожкам среди монументальных строений. Землетрясений не боятся, поскольку оба иллюзионны. Впрочем, даже если бы они присутствовали здесь в Глине – они ксенотики. Они идут очень медленно, останавливаясь и оглядываясь на разноцветный АС. Это иерархия Personal, никто не видит прогуливающихся, а симметричное бесконечное крипто превращает кружащий между ними поток данных в чистый шум.
Они все идут и идут, и Агерре начинает подозревать, что по собственной инициативе Петрч никогда не заговорит.
– Будут следующие? – спрашивает Фредерик.
Иван поднимает голову.
– Кто?
– Такие, как Куомо. А может, какой-нибудь Хамелеончик.
– Ты думаешь, я хотел чего-то подобного?
– Да уж, каждый всегда хочет добра. Только потом нелегко посчитать трупы.
– Уфф, ну ты и выдал.
– Давай лучше говори, раз уж сам позвонил.
Петрч останавливается, поворачивается спиной к Агерре-тауэр, присаживается на балюстраду. В фиолетовых глазах отражается кольцо планеты. Он глубоко вздыхает.
– Это раскол.
– Я заметил.
– Я говорю с тобой, чтобы избежать такого в дальнейшем. Я над ними не властен, поверь, впрочем, какая может быть власть над неспящими? Ты сам прекрасно знаешь.
– Почему не раньше? Почему вообще… Габриэль?
– Панический рефлекс. Не мой. Пайге Переваялся к Козлику, а потом полетел встретиться с тобой, прямо на Празднество, даже не заглянул на Лазурь. Я ничего не знал. Ваял в full-mode, приватно. А они решили выиграть время.
– Они запустили в глиокомп аналитическое нано только после визита Габриэля?
– Как только он появился. Они даже не знали, кто это. Только, что чужое Ваяние. Лишь потом, с помощью исключающего гадания…
– Но все уже было посчитано.
– Грубо говоря, да.
– Что?
– Фрай…
– Чью тайну ты хранишь? Гм? Не скажешь? – он подходит к Петрчу все ближе. – Кто вас купил? Для кого вы Ваяете тайком? Чей это был Хамелеон? Что, что там вычислялось?
Иван снова долго молчит. Глиевые глаза не моргают.
– Ну? – настаивает Фредерик.
Петрч вздыхает.
– Похоже, меня ждет речь Великого Искусителя. Что-то в стиле Гете. Хватит тебе сил? Как там твоя душа?
– Спасибо, не жалуюсь. Хватит дурачиться.
– Ладно. Послушай. Помнишь, как я говорил тебе про теорему Грейсона? Что ее доказал фрай Мучахан? Помнишь?
– А что?
– Какой наш самый крупный козырь, Фред? У нас, ксенотиков? Скажи. Что дает нам самое большое преимущество?
– Ваяние.
– Нет.
– Я не буду играть в угадайку.
– Глиомыслие. Ты никогда не хотел меня слушать, когда я пытался тебя убедить. Ваяние – физический труд, мы возим туда-сюда людей и товары, из нас сделали высокооплачиваемых мулов. Но реальные шансы, реальные чудеса кроются в непосредственных связях наших мозгов с глией. Не понимаешь? Это же настоящий Сезам! Ибо что такое по сути глия? А? У тебя тут, – он обводит движением руки половину Агерре-сити, – тысячи биологов, работающих исключительно над тайнами Xenogenesis procaryota gleiophyta, но ответили ли они хотя бы на один из вопросов, которые поставил еще Лужный? Ибо по какому, собственно, принципу действуют глиоорганеллы нуль-временного резонанса? Каким, собственно, образом, глия деформирует пространство-время? Что это за воздействия, и каковы их носители? Откуда она берет энергию, и какая это энергия? Как так получается, что мы находим одни и те же организмы в экосферах разных звезд? Где реликты их эволюции, как выглядели их предки, как это происходило? Не обладает ли глия, как один организм, галактический планктон, разумом, сознанием? Насколько она стара? Какова ее цель? Млечный путь? Скопление галактик? Вселенная? Ты знаешь ответ хотя бы на один из этих вопросов?
– Нет. Ты сам знаешь, что нет.
– А ведь ты носишь ее в каждой клетке своего тела, новые митохондрии; она кружит в твоей крови, вступает в симбиоз с дендритами. Кто в таком случае ты сам?
– Ксенотик.
– Но это всего лишь слово. Изящно скроенная мантия.
– Ну так выскажись, пророк!
– Ах. Гнев. Я вижу твой гнев, Фредерик.
Ксенотик проявляет чувства. Такие мгновения стоят того, чтобы их хорошенько запомнить. Драгоценные камни, которые будут вращаться в воспоминаниях, пока полностью не изгладятся. Редкие – и все более редкие, поскольку Страж каждый раз учится на ошибках, корректирует алгоритмы. Не стоит ждать очередного сбоя, имплант теперь будет реагировать еще быстрее, еще точнее, эндокринные бустеры подавят в зародыше любое гормональное беспокойство, кортикальные индукторы сгладят внезапные штормы ЭЭГ. Мир неспящих тих и идеально прозрачен, будто китайский садок, пруд в японском саду для медитаций.
Петрч спрыгивает с балюстрады и берет Агерре за плечо.
– Ты знаешь, что я пытался этого избежать, – говорит он. – Но ты – ты стремишься забюрократизировать Тайну. Так нельзя.
– Чушь. Что там считали?
– Идем, фрай.
Снова долгие минуты. Дорожка (естественно, иллюзионная) описывает над АС замысловатую уходящую вверх спираль с все большим радиусом. Они минуют как раз сейчас перемещаемый фрагмент метрополии: бункероподобные бассейны Болот, кутрипический парк, амфитеатр; все это у них под ногами. Над головами – бледные звезды.
– …к чему-то большему, нежели выбор более многообещающей компании, – говорит Иван, не повышая голоса, так что Агерре приходится сосредоточить на нем все свое внимание, борясь с соблазном подкрутить звук в настройках. – Среди ксенотиков есть семнадцать, которые начали до сизигии научную карьеру; одиннадцать из них – в области точных наук. Они прервали ее. Почему? Скажи мне, Фред. Чтобы Ваять для непонятных компаний и столь же подозрительных государств от звезды до звезды – город китайцев, пару тонн урана, разноцветные зверинцы… Кто мы, если не перевозчики-евнухи? Да, миллионы, даже миллиарды. Нам дают взамен целые состояния, пожалуйста, кто запрещает купить планету, вырастить город, объявить себя королем – таков ли предел наших возможностей, потолок мечтаний, смысл бытия ксенотиком? Ибо я могу представить себе и больше, как и другие. Ты спрашиваешь, кому мы продались, для кого изменили? Ни для кого. Ты все еще мыслишь по-старому. Нам незачем продаваться. У нас у самих есть все, что нам нужно. Капитал – мы миллиардеры. Земля – в нашем распоряжении весь космос. Интеллектуальный потенциал… стоит ли продолжать?
– Локация в межзвездном пространстве, – сухо произносит Агерре. – Противоположно Вектору. Живокрист и Болота. Твои ксенотики-ученые. Они не тратят впустую времени на Ваяние… и гадают. Тот глиокрист, майгод, тот глиокрист!.. Кто это был?
– Доктор Арвенна Дьюс. У Лужного она в последней сотне, но в нанобиологии – одна из лучших умов. Ваять? Зачем? Ради денег? Есть ли разница еще в нескольких миллионах? После сизигии ей потребовалось четыре месяца на открытие глиокриста. Фигуры из крови в горячей воде.
Агерре качает головой, пустым взглядом уставившись на город.
– И что еще, что еще?
– Мне очень жаль, но теперь уже слишком поздно. Ты сам себя отрезал, – страшные глаза Петрча сухи и неподвижны, он с аналитическим спокойствием наблюдает за реакцией главы Ордена. – Не пытайся ее искать. Она больше не член Ordo Homo Xenogenesis. Как и никто из нас. Мне очень жаль, – повторяет он.
Но в самом ли деле ему жаль? Все-таки это момент его триумфа, момент славы. Может, не исполнение мечты, но, вне всякого сомнения, новая пища для амбиций.
Агерре все еще блуждает на ощупь, мыслями и взглядом.
– Если глиокрист – целиком изобретение фрай Дьюс, если вы ни с кем не сотрудничали… то как, собственно, Габриэль попал на Глупец?
– Куда? Ах, на Козлик? Честно говоря, меня это тоже удивляет. Случайность? Вряд ли. Наверняка он за кем-то из нас следил, вместе с Есадой. Но откуда у него возникли подозрения…
– Проект SWING. Вы нарушили вращательный момент звезды?
– Нет. Мы ведь знали, что они мониторят всю галактику. У нас у самих есть доли в SWING'е.
– Неудивительно. С этой технологией глиокриста…
– Тебе тоже советую. Это будет…
– Куомо, – прерывает Петрча Агерре.
Иван пятится, красные рукава вздымаются на иллюзионном ветру – хищная птица в оборонительной позе.
– Я же тебе говорил – я над ними не властен.
– Отговорка лучше некуда, – признает Агерре, поворачиваясь к раскольнику спиной. – Я вовсе не предполагаю, что ты отдал приказ. Но ты наверняка подозревал… считался с тем, что рано или поздно кто-то, под каким-то предлогом… Верно? И ты ждал, просто ждал. Ибо – «ты над ними не властен». Возрази.
На покрывшемся черным фракталом небе уже почти не видно звезд. Обычно тот живокрист быстро бы распался, но город все еще периодически трясет, и сохраняются страховочные сети. Агерре и Петрч остановились у восточной, передней границы города, на высоте тридцатого этажа. Вид на равнину им закрывает гигантская стена здания акселератора Института Торпа, так что смотреть они могут только на запад, на погруженный в тень Агерре-сити, будто находясь в пещере живокриста: ниже агрессивная архитектура неясных симметрий, выше зараза черного инея. Фредерик рассеянно созерцает все это, джунгли замысловатых форм вызывают в его голове странные ассоциативные цепочки.
– Может, ты и прав, – медленно бормочет за его спиной Петрч. – Может, таковы в самом деле были мои подсознательные мотивы… Но подобного рода подозрения невозможно проверить. Даже если я сейчас честно признаюсь, под открытым Стражем, на чистых вариографах, это тоже ничего не будет значить, поскольку я мог за это время убедить себя в самом худшем и по-настоящему в это поверить. В каждом из нас таится сомнение в самом себе, мрачное подозрение, более того, даже некое извращенное желание найти в себе как можно больше черт своего темного близнеца. Каждый, говоря: «Я абсолютно невиновен», уже машинально ищет в себе вину. Кто сегодня верит в невинность? Такого не бывает. Лишь градации подлости, между полюсами разнонаправленных эгоизмов. Так что…
Это не таро с его легкой символикой, нет у Агерре и никакого влияния на расклад – и тем не менее, он ощущает тот же самый едва заметный, фантомный зуд, где-то между задним мозгом и мозговой оболочкой, зачатки движения, финал которого невозможно предвидеть, но каждый этап его одинаково неизбежен. Ассоциации льнут друг к другу, будто внутренности хорошо смазанного поршня. Движение расходится все более быстрыми волнами, Фредерик почти его слышит, тлум-тулумм, тлум-тулумм, начиная с кустистой тени на стене Каланчи и заканчивая – заканчивая фиолетовыми глазами молчащего Ивана Петрча.
Агерре поворачивается к нему и смотрит в эти глаза, и внезапно становятся ясными причина визита раскольника, стиль беседы, долгие паузы, неожиданная открытость… Все лишь затем, чтобы максимально затянуть разговор. Время! Время!
Они лишь обмениваются взглядами. Петрч еще успевает открыть рот, но Агерре без единого слова обрывает связь, и Иван исчезает с дорожки, будто изгнанный экзорцистом дух.
Время! Фредерика распирает от неуправляемой энергии. Успеет ли он? Или Иван все же выиграл?
Но какова, собственно, ставка?

12. Изнасилование

Не зная, что делать, он в самом деле раскладывает таро. Само это действие запускает успокаивающие процедуры Стража, поскольку теперь каждая ссылка на глиоинтуицию будет напоминать Фредерику о Иване Петрче и о том, что в данном вопросе он с самого начала был несомненно прав – именно глиомыслие, а не Ваяние определяют реальное могущество – так что теперь все выглядит так, будто раскладывая каждый раз таро, он унижается перед Петрчем, почти принося ему вассальную присягу. Особенно в первый раз, когда Агерре еще чувствует во рту горький вкус искренне высказанных Петрчу слов, в то время как тот всегда опережал его на шаг, всегда оказывался на один ответ умнее, ибо – глия.
На что мог рассчитывать Петрч? Сколько они могли бы так разговаривать? Час? Два? Не больше. Что произойдет за это время? От чего его удерживал Иван?
Четверка Кубков, Восьмерка Булав.
Он не назвал полную численность раскольников. Фон Равенштюк все еще работает – рано или поздно объявятся все, но это вопрос дней, не часов. Так что не в этом дело.
Настазия. Сколько уже длится инквизиционный процесс? Как давно разошелся по Иллюзиону циркуляр? Есть ли еще ксенотик, до которого тот не добрался? Только в том случае, если он все это время беспрерывно Ваял. Есть кто-то такой?
Агерре берет у писаря текущий реестр, задает временные условия. Всего один кандидат: фрай Рихард Горпах, 208.4 окт., номер 284 у Лужного. Агерре его знает, Горпах по образованию астрофизик, принес присягу меньше года назад. Он практически идеально подходит к профилю раскольника. Агерре быстро проверяет цель Ваяния Горпаха, и у него на несколько секунд учащается пульс: Горпах Ваяет сюда, предполагаемое время прибытия через сорок минут; он уже миновал Точку Ферза.
И так постепенно выявляется до сих пор скрытая логика событий. Агерре выпустил инквизитора, раскольники узнали о предмете расследования от первых допрошенных, проверили цель Ваяния Фредерика (у них наверняка есть какие-то подходы к Совету Ордена), испугались разоблачения Горпаха, во всяком случае, испугался Куомо (может, он дружил с Горпахом; не на встречу ли с ним в Глине летит сюда Рихард?) и решил превентивно Заваять Агерре, но не вышло, а поскольку в итоге лишь увеличились шансы разоблачения Горпаха, подключился Петрч, пытаясь отвлечь внимание Фредерика до того момента, когда информация об инквизиции доберется до неудачливого раскольника, но тоже не вышло.
Что они теперь предпримут? Пойдут ли на открытую конфронтацию в защиту Горпаха, над планетой Агерре?
– Писарь!
Фредерик проверяет, кто из ОНХ пребывает в АС и окрестностях. Вопреки мнению, в «столице» ксенотиков их вовсе не полно, во всяком случае, не в CLay. Четыре неспящих, не считая самого Агерре – мало это или много? Какова, собственно, вероятность, что среди них окажется очередной раскольник? Почти нулевая – если они не собрались здесь в соответствии с планом. Так или иначе, Фредерик не знает никого из них настолько, чтобы довериться ему по вопросу Горпаха. Однако, с другой стороны, 208 окт. – не хрен собачий. С Куомо было нелегко, а ведь с Горпахом все должно пойти несравненно быстрее. Сцилла, увы, все еще где-то возле ядра…
Тридцать пять минут. Фредерик выныривает в Иллюзионе пятимерного отображения пространства-времени: здесь только звезда, планета и похожие на дождевых червей длинные рукава Ваяний, настолько перекрученные, что их невозможно описать словами из мира, доступного ощущениям Homo sapiens. Этих червяков-5D четыре: один самого Примуса, один некоего Ветона Макблея ОНХ, уже покидающего долину звезды, в пяти тысячах астрономических единиц от нее и с каждой секундой все дальше, один Рихарда Горпаха – и один Есады Ори, в соответствии с распоряжением Фредерика прибывающей в Агерре-сити.
Фредерик быстро оценивает на Болотах, насколько Есада опережает Рихарда: примерно на десять минут, если оба будут придерживаться оптимальных траекторий. Сам он приказывает своему НавигаторуXG пойти на перехват. Они встретятся на кривой, опережающей планету.
Тем временем происходит самоуничтожение его Сада. Агерре нужен специализированный, высокоэнергетичный живокрист, причем в большом количестве, а единственный материал, которым он располагает для его выращивания, – живокрист Сада и заполняющие его органические массы со штаммами QTRP и ДНК. Охваченный каннибальской лихорадкой, Сад разогревается до шестидесяти с лишним градусов Цельсия. Агерре изолируется во внутреннем кубике, полностью отрезав себя от остального Сада – который уже таковым не является.
В глубоком Иллюзионе он общается с экспертами Ордена, выбирая наилучшие инвазионные программы. В мелком – наблюдает за неумолимо приближающимися к нему тремя личинками 5D.
Одиннадцать минут. Исчезает одна личинка, сразу за ней вторая.
Есада устала. Она не понимает или не хочет понимать, о чем просит ее Агерре, а Агерре спешит, у него нет времени на утонченные беседы.
– Раскольники, фрай! – он повышает голос, и малышка Есада машинально пятится в кутрипическую гущу своего салона. У Фредерика вновь сжимается сердце от чувства вины. – Они заявили о себе. Три часа назад один из них хотел меня полностью Заваять. Они убили Габриэля. Какие тут, черт побери, еще могут быть сомнения?
– Я просто не понимаю, почему сам раскол обязательно должен быть чем-то плохим.
– Ты их поддерживаешь? Это убийцы.
– Некоторые – наверняка. Но это ничего не говорит о том, насколько справедливо или несправедливо они поступают.
Агерре видит, что с таким подходом он мало чего добьется. Он мог бы отдать ксенотичке непосредственный приказ как Primus Inter Pares OHX, но если Ори откажется подчиниться, он толкнет ее таким образом прямо в объятия Петрча. Впрочем, он не хочет ее принуждать.
И потому:
– Есада, Есада… – он присаживается на кушетку под кутрипической пальмой, беспомощно сгорбившись. – Ты была единственной, кому я мог полностью доверять – кроме Сциллы. Ты произвела на меня впечатление тогда в Венеции. Я считал, что если ты столь ценишь этику ксенотика… что присяга, принесенная Ордену… Я уже ничего не знаю.
Ори приседает перед ним, слегка дотрагивается до его руки, покрытой фиолетовыми пятнами, заглядывает в лицо, погруженное в тень.
– Я ведь не сказала, что нет. Идем, Фредерик. Я тебе помогу.
Так рождается план изнасилования.
Рихард Горпах до самого конца ничего не поймет. Ему все так же неизвестно ни об открытии Глупца, ни об инквизиции, ни о Куомо и появлении раскольников. SpaceSculptor в full-mode погружает его постоянным Ваянием в состояние тяжелой летаргии. Ему остается меньше четырех минут до завершения выполнения макроса, когда в его сверхсветовую волну ударяет встречная волна, сдвинутая по фазе таким образом, что она полностью нивелирует Ваяние. На Саде Горпаха сразу же замыкается тяжелый Cage/Needler, несущий на гравитационных остриях густые тучи инвазивного живокриста. Защитное Ваяние Горпаха пробивается столь быстро, что Рихард даже не успевает усилить макрос – атака ведется программами на имплантах Агерре и Ори, никакие решения не принимаются вживую, замысловатый скрипт отвечает за всю операцию, миллисекунда за миллисекундой. Горпах еще даже не начинает приходить в себя, когда во внешний живокрист его Сада вгрызается состоящее из микрочастиц деструктивное нано, прожигая внутрь бесчисленные микротуннели. Через них проникает специализированный медицинский живокрист. Далее следует вполне ожидаемая задержка, критический момент, поскольку невозможно ускорить движение молекул в воздухе свыше определенной граничной скорости, и в зависимости от того, где конкретно в данное мгновение Горпах находится в своем Саду, раскольник может выиграть от одной до полутора десятков секунд, чтобы среагировать. Агерре, однако, рассчитывает на дезориентацию Рихарда и традиционные настройки его импланта. Стандартные приоритеты таковы, что сперва программа запускает герметизирующие и защитные макросы, всевозможные Cage/Armoury. Лишь потом (если такое вообще происходит – ибо подобная атака не имеет прецедентов в истории ОНХ) наступает очередь уровня химии. Агерре втихомолку рассчитывает также на стампу Есады – потому он и выдвинул ее на позицию, ближайшую к Саду раскольника. Может, им повезет, и задержка не будет большой… В конечном счете оказывается, что она составляет три целых и три десятых секунды – и для Рихарда это по крайней мере на полсекунды меньше, чем нужно. Инвазивный живокрист добрался до его тела и начинает экзотермическую кристаллизацию внутри легких, одновременно двигаясь вместе с кровью к мозгу, и посредством быстрых реакций с плазмой крови выделяя в вены и артерии наркотические вещества, жестокие аналоги гормонов, комплексные нейролептики. Страж Горпаха пытается этому противостоять, но он слишком медлителен, впрочем, до него тоже добирается соответствующий живокрист и блокирует его нервные связи. Еще секунда, и падает последний бастион: в мозг фрай Горпаха проникает дополнительный живокрист, логическое нано прирастает к внедренному в кору импланту, осаждается на дендритовых деревьях, сопоставляет аксонные импульсы. Все это минует лишь глию – непосредственных подключений к X. procaryota gleiophyta нет. Инвазивный живокрист несет собственные глиевые клетки, благодаря чему структуры мозга и импланты Горпаха в реальном времени последовательно отображаются в Болотах Ордена. Первая задача «экзоимпланта» состоит в том, чтобы удержать оригинальный от каких-либо саморазрушительных действий, бегства в бесконечное крипто, стирания данных, особенно индекса расположения файлов. Имплант и Болота могут быть закрыты крипто, но какие-либо исходящие из них данные должны быть дешифрованы, прежде чем комплексы нейроимпульсов передадут их в мозг человека или ксенотика. Соответственно, чтобы проникнуть в эту сокровищницу, нужно просканировать информацию как бы in statu nascendi, а затем пойти следом за ней назад, к используемому имплантом ключу; узнав последний, войти в управление имплантом и скопировать индекс; затем присвоить себе права владельца и с его идентификатором скопировать все дешифрованные данные из самого импланта, а также из Болот и серверов, адреса которых имелись у жертвы. В тот момент, когда инвазивный живокрист Агерре завершает вышеописанную процедуру, фрай Рихард Горпах превращается в ничего не осознающий, лишенный памяти кусок глиомяса, в котором функционирует только вегетативная нервная система – все остальное протезирует экзоимплант, стимулируя в запрограммированной когнитивистами ОНХ последовательности соответствующие мозговые центры. В числе прочего он перезапускает НавигаторXG Горпаха, задав ему новые настройки и назначив новые задачи, так что раскольник «самостоятельно» Ваяется под кольцо планеты, к Орбитальным Садам Агерре и простирающимся перед ними живокристным полям, уже перепрофилированным в космическую тюрьму. Сам же Рихард Горпах (его тело) безвольно парит над креслом в кабинете Сада Горпаха, изо рта его течет слюна, из носа глия, и он тяжело дышит, бессмысленно вглядываясь во вращающуюся на потолке галактику ярких звезд – изнасилованный.

13. Проект REVUM

Скопировано 148,5 терабайт в 25 437 файлах. После форматирования и пропуска через тематический фильтр остались 84 файла, в основном сжатых для линейной дискурсивной передачи. Тьюринговка Замка компилирует и сокращает пакеты, превращая их в сводку, которую Агерре способен усвоить за разумное время. Сводка многослойная, будто древний палимпсест, густо испещренная гипертекстовыми ссылками. Некоторые линки вместо других частей текста ведут к иллюзионным локациям или файлам всечувственных сканов. Агерре, однако, исключительно читает – в случае информации, в значительной степени опирающейся на абстрактные понятия или неоднозначные обозначения, это самый быстрый и эффективный способ ее передачи.
Предпосылки проекта REVUM были сформулированы сразу после второй встречи группы Петрча. Их тогда было всего семеро, тихих оппозиционеров, недовольных мечтателей; еще не было произнесено слово «раскол» и не сформировалась структура заговора. Они встречались в Иллюзионе sub rosa, обменивались идеями, свободно дискутировали… Первый вопрос задал фрай Клингер; позднее именно он и Горпах надзирали над реализацией Проекта – отсюда и столь обширные архивы у Рихарда.
Первый вопрос, впрочем, был полностью невинным. Что с уравнением Дрейка, спросил Клингер. Что с silentium universi? Мы уже немного Поваяли, поставили пару телескопов, гравиметров – и диапазоны величины переменных уравнения сильно сузились. Если не в нашем окне Контакта, то по крайней мере когда-нибудь в будущем должен был случиться урожай других психозоик. Метеоритные окаменелости, оставшиеся после планетоклазма глионосного Посейдона, датируют наличие глии в этом рукаве Млечного Пути самое меньшее двенадцать миллионов лет назад. Так что именно такой период следует принимать во внимание. Заново пересчитав Дрейка… какова вероятность, что ни один разумный вид не прошел до нас по пути глиевых технологий? (Все согласились, что она ничтожна.) И если кто-то – по крайней мере одна цивилизация – реализовал все эти этапы до нас, а в его распоряжении имелись миллионы лет… где он теперь? Как в метафорическом смысле – «где» на пути глиевых технологий, – так и полностью буквальном – где, ну где же Они?
SETI переживает свою вторую молодость, дисперсионные радиотелескопы заполняют записями межзвездного шума мегакластеры Болот – пока безрезультатно. Silentium universi усиливает загадочность ситуации. В это время Суре и Власки начали популяризировать в академической среде идею «ультраконвергенционализма». Она, вместе с кассандрической теорией Спирали, по крайней мере как-то объясняла противоречие. Однако энтузиасты Петрча не верили этим – в их понимании чересчур простым – ответам. Впрочем, с чего бы? Они только что совместно подписались под доктриной «науки глиомыслия»: дедукций, и прежде всего индукций, инициируемых, поддерживаемых, стимулируемых и закрываемых благодаря ксенотическим «гаданиям». Вот «настоящее призвание неспящих»!
Суре и Власки, из университетов в Сиэтле и Йоханнесбурге, отвечали на вопросы о судьбе братьев по разуму, указывая на глию: вот как кончит каждая цивилизация, играющая с Xenogenesis procaryota gleiophyta.
Сперва у них появляются свои ксенотики, потом свои Ясли… венцом тренда становится конверсия в саму глию или столь на нее похожую форму, что та практически ей тождественна. Почему? Этого мы на данном этапе еще не знаем; но подождем несколько сотен лет, наши глиологи наверняка выдвинут убедительные аргументы.
Гипотеза эта настолько правдоподобна, что объясняет сразу множество аспектов самой глии: ее распространение по галактике, локальные различия в свойствах, непонятные «свободные Ваяния», якобы побочные эффекты процессов, происходящих на неизвестном уровне, где скрывается разум глии. Оппоненты, естественно, спрашивали о начале: откуда в соответствии с вышеупомянутой теорией могла взяться первая глия? У Суре и Власки имелось наготове несколько вариантов объяснений: что она эволюционировала естественным образом в атмосфере одного из газовых гигантов, в какой-то изначальной, намного более «слабой» форме; что она была создана полностью искусственно, это такая их разновидность кутрипа; и пара промежуточных версий.
Гипотеза Спирали была еще пессимистичнее. Мы не встречаем Их и не слышим, поскольку Их уже нет, во всяком случае, в доступном нам космосе. Вне зависимости от видовых различий, существуют определенные «неизменные шаги» для каждого разума, а именно те, что следуют из законов физики. Ибо из какой бы ниши не стартовал психозоик, он всегда в конечном счете споткнется о скорость света, неопределенность Гейзенберга и подобные им барьеры, вмонтированные в структуру вселенной. Спиралисты предполагают, что преодоление каждого очередного такого барьера сужает путь технологических/цивилизационных выборов и в итоге приводит все виды в одну и ту же точку. Здесь спиралисты прибегают к тезисам философов цивилизации и утверждают, что ни одна цивилизация не в состоянии выбирать путь своего развития, и каждый очередной этап в той или иной степени детерминирован предыдущими, так что невозможно предвидеть дальше чем на один этап вперед. Мы мчимся по сужающейся спирали и не можем остановиться. Где Иные? Перед нами. Те, что позади, еще не выбрались из ила; те, что впереди, с тем же успехом могут прятаться в иле. Кто способен угадать на пять этапов вперед, кто заглянет сквозь завесы фазовых переходов, неожиданных открытий? Это невозможно.
Ксенотики Петрча, эти рационалистичные авгуры, выдвинули конкурентоспособный аргумент (а может, пророчество?). От Суре и Власки они взяли уверенность в универсализме глиевых технологий; от спиралистов – веру в панкосмическую неизбежность конвергенции. Мы ведь сами видим начало тренда, говорили они, и даже его реализуем. Рано или поздно аномалии в движении планет обнаружит любой вид; он заинтересуется, откроет глию, будет пытаться использовать неизвестные силы. Так возникают ксенотики всех возможных рас. Но они далеки от идеала – намного лучше были бы организмы с самого начала, от бластулы, имманентно глиотические – разумные и владеющие своими эмоциями глиотики. И начинаются эксперименты с Яслями. У нас вроде как действует запрет, но он наверняка падет, как только наши глиологи подтянут октоморфические показатели, и мы выйдем за пределы галактики. Спонтанное Ваяние глиотических зародышей, слишком недоразвитых, чтобы вообще имелся смысл встраивать в них Стражей, не будет тогда грозить уничтожением Млечного Пути.
Что после глиотиков? Наверняка пойдут решения (рассчитывали сторонники Петрча), усиливающие могущество глиотиков и их последователей, причем по экспоненте, поскольку чем быстрее, тем лучше глиомыслие ученых, а сторонники Петрча не сомневались, что эта область станет сферой ученых-гадалок: глиотики, проектирующие постглиотиков, проектирующих постпостглиотиков… и так далее.
Аналогичный процесс произойдет и в Ваянии – что станет экстремумом? Тотальное Ваяние, необратимо деформирующее большие фрагменты пространства-времени. Цивилизации, располагающие подобной технологией, грозили бы друг другу наподобие ядерных держав времен холодной войны, ибо как нивелировать такую опасность?
Сторонники Петрча предлагали такую ассоциацию: во время холодной войны с этой целью пришлось бы сбежать на другую планету; а во время войны ультимативных глиотиков – Отваяться в личный космос.
Вот причина, по которой мы не встречаем Иных или каких-либо их следов: они Отваяли материнские звездные системы, группы систем, забрав все с собой и обезопасив себя таким образом от вражеских Ваяний. Вот причина, по которой мы их не слышим: они общаются посредством собственного Иллюзиона, и даже если путешествуют между Отваяниями, то на столь «завернутых» сверхсветовых волнах, что мы не обнаруживаем даже малейшей дрожи в фактуре пространства-времени.
Учитывая те двенадцать миллионов лет (наверняка значительно больше), таких Отваяний должно быть уже немало, в том числе и в Млечном Пути (о наличии глии в других галактиках мы ничего пока не знаем). И тут возникает проблема: как найти в нашей вселенной нечто, де-факто ей не принадлежащее? Все октоморфические модели показывают, что какая-то связь должна сохраняться – но «какая-то» может означать (и наверняка означает) околопланковые щели. Найти нечто подобное в галактике… это уже не поиски иголки в стоге сена, это чистая невозможность.
Но не для наших непоколебимых заговорщиков. С помощью «И Цзин» они преодолевают море отчаяния, и в тот момент, когда появляется Дьюс со своим бесконечно быстрым глиокристным компьютером, у Клингера появляется способ найти путь к постглиотическим Иным из самых отдаленных отрезков Спирали. Так рождается проект REVUM.
От Отваянных фрагментов Млечного Пути, аргументировал фрай Клингер, – естественно, не осталось никаких следов, никаких «дыр» или суперпустот в космосе; их окрестности попросту «схлопнулись» в себя. Однако места таких «схлопываний» можно найти, поскольку они нарушают ход естественных процессов в галактике. В смысле, все это кажется естественным сейчас, для нас, – но когда-то в прошлом произошло жестокое, необъяснимое нарушение гравитационной структуры галактики. И эти несоответствия можно обнаружить. Примерно как с кубиком Рубика – двигаясь назад по последовательности ходов, ты всегда имеешь возможность вернуться в состояние изначального порядка, если только какой-то элемент в нем не был насильственно перемещен в «неестественную» позицию.
Обращая процессы в Млечном Пути, мы должны дойти до этапа его формирования – если только где-то не случился обман. Тогда алгоритмы заклинит в противоречивом состоянии, что укажет нам место мошенничества.
Воспроизвести процессы Млечного Пути!.. В сравнении с этим проект SWING – алгебра, недостойная первоклассника. Агерре читает и думает: невозможно. Просто невозможно!
Однако он тут же вспоминает про глиокрист и сомневается. И все же…
Primo: уравнения движения стольких масс (собственно, скольких? – при неизвестном требуемом уровне точности бесконечно многих) практически не поддаются расчету.
Secundo: даже учитывая мощность сверхсветовых компов, невозможно избежать определенных компромиссов при переводе уравнений в численные формулы, что сразу же ставит исход операции под сомнение.
Tertio: даже если преодолеть и эту проблему, остается вопрос неточности результатов, вызванной накоплением измерительных погрешностей, то есть проклятие теории хаоса. Не важно, сколько телескопов они распылят, сколько гравиметров поставят, насколько высокочувствительных, – этого всегда будет мало, чтобы окончательные результаты не расползлись в пределах погрешности, превышающих поперечник Млечного Пути. А ведь некоторые начальные данные (например, расклад гравитационных сил вне Млечного Пути, особенно межгалактической темной материи) вообще невозможно аппроксимировать.
Повторяя про себя все вышеприведенные аргументы – невозможно! невозможно! – Агерре читает список рассчитанных на глиокристе вероятных точек Отваяния в пределах погрешности от километра до нескольких сотен, разбросанных по галактике в виде напоминающих скрученные косы скоплений. В списке Горпаха их 3479. Петрч и его ксенотики почти полгода проверяют их по очереди, ища вход в постглиотические космосы. Реализуется последний этап проекта REVUM.

14. Ordo Homo Xenogenesis против Societas Rosa

Естественно, взрывается мощная политическая бомба. Раскол в ОНХ – нечто большее, чем некая личная ссора в руководстве компании или правительстве государства; скорее это нечто вроде дерзкой кражи части международного арсенала абсолютного оружия, путч генералов. Агерре тогда в Венеции говорил Есаде правду: Орден, его структура, законы, обычаи, даже эстетика, служат прежде всего системой безопасности для нексенотических обществ. Если Ordo перестанет ограничивать ксенотиков…
У Фредерика есть сотня намного более важных, по его мнению, дел; тем временем ему приходится посвящать долгие часы дебатам со штабами меметических инженеров Ордена.
– Прежде всего необходимо подавить в зародыше армагеддонические тренды, – говорит шеф наемников. – Ибо сейчас тут возникнет сотня прогнозов о «безумных ксенотиках», без контроля со стороны Ордена выдирающих из себя Стражей, чтобы затем Переваять Землю вдоль и поперек. Это самый большой страх обывателей, так что такие теории наверняка появятся, без каких-либо предпосылок и даже вопреки им. Мы должны их погасить, прежде чем они завладеют воображением масс.
– Не вполне понимаю как, – ворчит Агерре, – если Петрч в самом деле может отключить себе Стража и беспрепятственно Ваять по всем планетам.
– А это тут при чем? Меметические тренды основаны вовсе не на фактах.
– Нам придется лгать.
– Фрай, наша работа полностью выходит за пределы категорий правды и лжи. Системой отсчета является не реальность, но реакция общества на эту реальность – а это совершенно разные вещи. Неужели мне следует напоминать о столь очевидном?
– Най, мне просто нужна доза цинизма для иммунизации… – морщится Фредерик.
Каждые час или два в Иллюзионе/Media проходят пресс-конференции, отвечая на поступающие одно за другим заявления государств, компаний, наднациональных и надкорпоративных организаций. По мере появления очередной информации о расколе тон высказываний официальных лиц становится все резче. В первую очередь трясет биржи; раскол в ОНХ означает в числе прочего изменение паритетов коммерческого Ваяния, что может полностью опрокинуть мировую экономику в данный момент столь сильно завязанную на межзвездный транспорт, что она по сути ему тождественна. Агерре посещает в Иллюзионе лондонские, нью-йоркские, токийские, пекинские биржи, высказывает успокаивающие комментарии в цветных декорациях. Меметические инженеры Ордена договариваются об общей стратегии с инженерами международных финансовых организаций, бури в морях экономики никому тут не на пользу. Кризис нарастает, будто приближающаяся к шельфу волна цунами.
Тем временем собирается Высший Совет Ordo Homo Xenogenesis, и Фредерику приходится отражать многочисленные обвинения. Ситуация осложняется тем, что Primus Inter Pares все еще подозревает в участии в заговоре Петрча кого-то из членов Совета, в то время как никто из них (пока) к расколу не присоединился. Агерре какое-то время размышляет, не поручить ли Настазии сменить последовательность допросов, чтобы инквизитор начала с верха иерархии ОНХ. Но если бы он поступил так сейчас, во время заседания Совета, ему никогда не удалось бы отмыться от обвинений в грубой политической манипуляции.
Еще через пять часов взрывается очередная бомба: всплывает вопрос о патенте на глиокрист, который находится под защитой некоей подставной компании, марионетки раскольников. До сих пор юристы Ордена пытались улаживать проблему с патентом без лишней огласки, но раскольников, похоже, не волнует сохранение тайны – и после первых появившихся в прессе анализов, сделанных информатиками/криптологами, у всех встают дыбом волосы на голове. Сверхсветовой компьютер означает в числе прочего конец бесконечного крипто.
Агерре является во Дворец Шифров в Глине.
– Почему ты меня не предупредил? – шипит он Шарскому.
Шарский удивлен.
– О чем?
– О взломе нашего крипто.
Доктор аж пятится.
– Я думал, это очевидно. Сверхсветовой компьютер по определению взламывает шифры, требующие даже почти бесконечного или бесконечного числа попыток.
Агерре стискивает зубы, в очередной раз напоминая себе о Законе Тупого Студента: существует конечное расстояние, отделяющее уровень знаний обучаемого от уровня знаний обучающего, выше которого качество обучения начинает снижаться. Ибо оказывается, что возможны далеко не все эмуляции простых мыслительных процессов более сложными системами. Приходится последовательно менять перевозчиков в процессе путешествия через страну Афины.
– И что теперь?
– Быстрая пересадка на майндпринты.
Агерре отрицательно качает головой.
– Я не об этом. Петрч располагал этой технологией уже три года. Никто ведь не говорил, что он использовал ее только для проекта REVUM. Как мы можем проверить, не вломился ли он уже в Стража кого-то из верных Ордену неспящих, превратив его в свою марионетку? А?
Криптолог бледнеет.
– Крайст…
– Ну?
– Первым, кого Иван хотел бы отредактировать, был бы ты, фрай, но поскольку ты реагируешь самостоятельно…
– А откуда ты, черт бы тебя побрал, можешь знать, с кем ты на самом деле разговариваешь? – Страж резко входит в его кровеносную систему, и Агерре тут же успокаивается. – Напишите мне такую диагностическую программу. Быстро. Я скопирую ее инквизитору фон Равенштюк, пусть запускает его на Стражах допрашиваемых. И поторопитесь с мозговыми шифровалками!
Иммануил Шарский смиренно целует перстень Фредерика, но мысли Агерре заняты уже другим: планированием меметических контрстратегий. Ибо когда эта информация попадет в прессу… Она уже вышла на свободу, в конце концов, это лишь вопрос сопоставления данных, – но в тот момент, когда она станет доминирующим трендом, вирусной новостью с высокой степенью привлекательности… Ордену ведь так и не удалось до конца подавить страх перед «одержимыми ксенотиками», хотя тот был полностью безоснователен; а теперь у него есть основания, и весьма серьезные. Долгосрочные последствия, которые невозможно предсказать.
Так начинается многочасовой марафон иллюзионных конференций со штабами меметических инженеров ОНХ и отдельных правительств, а также Лиги Суверенов.
Параллельно поступают доклады о первых стычках патентных юристов в процессах о глиокристе, предстоят длительные и дорогостоящие баталии.
Семь часов спустя взрывается третья бомба: ICEO объявляет о подписании эксклюзивного договора с ксенотиками Петрча, теперь официально объединившимися в Societas Rosa.
– Вот почему они так юлили! Он искушал их много месяцев! Сукин сын!
Страж Фредерика с трудом справляется.
Фрай Мари-Анн Ликоцци, размытая до образа прозрачного духа, в многозадачном режиме ведет переговоры с семью корпорациями, не объединенными в ICEO. В разговоре в кабинете Примуса в Замке ОНХ – на восьмой дорожке восприятия – она участвует с задержкой в несколько секунд.
– Можем обвинить их на основании письма о намерениях.
Иллюзионные юристы из Лоуэлл, Лоуэлл &amp; Чей скептически морщатся.
– Письмо о намерениях? Процесс начать всегда можно, но победа тут сомнительна, к тому же она все равно случилась бы слишком поздно, чтобы что-либо изменить.
Лоуэлл, Лоуэлл &amp; Чей не работают для Ordo по почасовой ставке.
Фредерик нервно вышагивает вдоль открытого на Агерре-сити окна. Он единственный здесь из Глины, и когда проходит мимо, черные гардины качаются в его сторону, будто вихри темного полотна, засасываемые пульсирующей стампой. Остатки стампы под потолком тянут их к себе, драпируя воздух черным бархатом. А за окном – искрящаяся ночь над АС.
– Вот только я все равно не вижу смысла в этом поступке ICEO! Societas Rosa не обеспечит им даже одной десятой такого обслуживания, какое обеспечиваем мы! К тому же это противоречит философии самого Петрча: предназначение ксенотиков – не Ваяние, но открытие невозможного. Они измотают себя до смерти, желая удовлетворить ICEO.
Мари-Анн наклоняет голову, пышные фиолетовые волосы заслоняют большую часть бледного лица.
– Постоянно поступают новые данные, фрай. Подробности контакта официально не сообщаются, но я добралась до в достаточной степени правдоподобных утечек. Похоже, SR отказалось от гонораров наличными, и его ксенотики будут Ваять за биржевые опционы, доли в предприятиях, с многолетней пролонгацией, в том числе за рискованные высокопроцентные облигации Новых Колоний. С точки зрения их клиентов это должно выглядеть весьма соблазнительно: иммиграция задаром, не трогая собственный капитал… Китай, то есть China Space Lines, сидит в ICEO по уши. Я бы советовала быстро выступить с каким-нибудь контрпредложением, иначе нам это крепко ударит по карману.
Агерре уже понимает, что поступок Петрча носит не экономический характер (вернее, не в первую очередь), но политический. Петрч выкупает для своих ксенотиков будущее.
В самом Ордене никогда не дали бы согласия на столь радикальное изменение; слишком многие ксенотики остаются привязанными к имиджу мультимиллионера-спекулянта, постоянный приток денег необходим им для поддержания работы биржевых машин. Существуют целые маклерские конторы, специализирующиеся на сделках с неспящими.
– Мне нужно как-то договориться с Петрчем, – наконец говорит Фредерик. – Вышлите открытое приглашение на старый форум Ордена. Срочная просьба. Разговор под симметричным бесконечным крипто. Если оно еще чего-то стоит.
Секретарь кивает.
– Следующий вопрос, – бросает Агерре.
– Новость трехминутной давности: Буэнос-Айрес, Глина, первая попытка линчевать ксенотика. Фрай Томазо Горголья. Но он Отваялся с небольшим ущербом для окружающих. Жертв нет.
– Крайст!

15. Иллюзион/Крипто/Amiel02

В очередной раз посетив гасиенду Карлы, он обнаруживает ее спящей, дремлющей посреди солнечного дня Лазури. Его беспокоят признаки впадения вдовы в состояние расслабленности, общей медлительности, почти наркотической летаргии. Он спрашивал, не накачивается ли она химическими стимуляторами – она ответила, что принимает только стандартный антигеронтический пакет. И Фредерик даже верит, так что происходящее с ней еще больше его пугает. Он спрашивал, сколько она, собственно, спит днем. Естественно, она не имела ни малейшего понятия, запросила у домашней управляющей программы. Та посчитала тринадцать часов в среднем. Карла удивилась. Агерре нет.
Теперь он снова стоит перед задернутой москитной сеткой большой кроватью в спальне гасиенды (Карла дала Фредерику коды своих сфер приватности) и смотрит на свернувшийся под тонким шелком силуэт женщины, спящей, с болезненным румянцем на щеках, со спутанными на неудобно уложенной подушке волосами… Тропическое солнце вливается в комнату между приоткрытыми ставнями. А она спит. Это не здоровый сон. В самом ли деле она так любила Габриэля, или просто привыкла? И как отличить одно от другого? Не важно; по сути, она моя жена.
В конце концов проснувшись, она видит Фредерика Агерре, сидящего возле кровати в иллюзионном кресле, в представительных одеждах Примуса ОНХ. От освещенного солнцем фиолета почти больно глазам.
– Кризис явно уже миновал, – зевает она, – раз тебе больше нечем заняться.
– Ты должна поставить себе Стража.
– Что?
– Только так ты из этого выберешься.
– Я что, должна не спать?
– Немного больше активности тоже бы не помешало. Но речь идет о таком гормональном профиле, который бы вывел тебя из этой спирали депрессии.
– У меня нет депрессии.
– Будет.
– Да иди ты к черту.
– Скоро пойду. Но пока посижу и посмотрю на тебя.
Карла начинает плакать. Фредерик сидит и смотрит. Она поворачивается на кровати на другой бок, спиной к нему. Агерре крутит на пальце перстень. Свет – очень яркий, очень резкий, почти монохромный – падает из-за его спины, выжигая на постели мельчайшие тени.
Дыхание Карлы неглубокое и неровное; она то и дело как бы кашляет, и тогда у нее дрожит спина. Лица не видно, она дополнительно закрывает его предплечьем.
– Когда мы поплыли на Сардинию, – начинает Фредерик, все быстрее крутя перстень, – на небе три недели не было ни облачка, и когда мы гуляли по тем жарким пляжам, а гуляли мы каждый день…
Он говорит и говорит, уже вообще не глядя на нее; она тоже не поворачивается – но по крайней мере перестала всхлипывать и слушает.
Входит горничная, суетится в спальне, шире открывает окна, проходя при этом сквозь Агерре; естественно, она не видит его и не слышит.
Когда она уходит, и Фредерик наконец замолкает, Карла переворачивается на спину. Глаза ее уже сухие. Она мельком смотрит на гостя, лицо ее ничего не выражает.
– Лучше оставь меня в покое, – шепчет она. – Спать хочу.
Агерре выходит, минуя в главном холле перешептывающихся о хозяйке дома горничных. Во дворе гасиенды его ударяет в виски жар солнца. Он сотворяет себе белую шляпу с широкими полями, надвигает на глаза. Когда отзовется этот чертов Иван? А глиокрист – к черту патент, пусть лучше Шарский поработает над материалом и покажет, на что способен сверхсветовой комп, для начала расшифровав те файлы Габриэля. Трест анти-ICEO – Мари-Анн должна связаться и с ними…
В двух шагах от ворот его догоняет окрик Карлы.
– Фред!
Он оглядывается. Она стоит на пороге, разрезанная в поясе границей тени, еще полуголая, прямо из постели.
Агерре переадресовывается в холл за ее спиной, снимает шляпу. От его движения еще больше ерошатся белые волосы вдовы.
Карла не отворачивается, но со вздохом падает на Агерре, будто действительно чувствуя тяжелую стампу ксенотика. Фредерик машинально ее обнимает.
Так ей легче говорить.
– Ты прав, ты прав, у меня просто нет сил из этого вырваться, может, если бы у нас с Габриэлем были дети, может, тогда, может, они, но их нет, и я предчувствую тьму, мне даже хочется нырнуть, понимаешь, это так…
– Легко.
– Неизбежно.
– Спираль. Каждый шаг верный, а после семи ползаешь в грязи, хотя не совершил никакой ошибки. Никакой.
– Да. Да. Медленно. Меня засосет. Скажи. У тебя даже сердце сильнее не забилось.
– Когда?
– Сейчас. Когда угодно. Рядом со мной. Вообще.
– Да. Пожалуй, в самом деле да.
– Хорошо, – громкий вздох. – Дай мне.
– Что?
– Стража. Скопируй мне из Замка образцы нано и программы.
– Карла…
– Ну что? Теперь боишься?
– Окей.
Она высвобождается из его объятий, быстро целует в пересеченную фиолетовым желваком щеку.
– Расскажешь мне потом о наших ночах.
– Гм?..
– На Сардинии.
И она убегает в черную тень высоких комнат.
Агерре возвращается на солнце. Идя к заливу и слегка сгорбившись в своей похожей на воздушного змея шляпе, подсчитывает свои шансы на ближайших голосованиях в Высшем Совете ОНХ. И что делать с угрозой дешифровки любого двустороннего крипто – как теперь общаться через Иллюзион? Со времени опубликования патентов Фредерик ходит только в Иллюзионе/Крипто, но прекрасно понимает, что хитроумный хакер может вклиниться в ответственные за передачу Болота и копировать весь этот шум, чтобы потом – когда, наверняка уже через неделю-другую? – расшифровать его на сверхсветовом компьютере. Петрч в состоянии делать это в реальном времени. Не потому ли он до сих пор не ответил на приглашение? Потому что не доверяет никакому крипто? Нужно совершить обмен рандомными пакетами. Но это тоже мало что даст…
Кампус Института раскинулся на пологих холмах, окружающих залив с юга; на противоположном берегу разрослась полинезийская деревня. Конституции здешних полинезийцев достаточно эксцентричны (они происходят из первой волны культурной эмиграции), и в Глине к ним предпочитают не приближаться. Агерре сворачивает на первом перекрестке к кампусу и более высоким – четырех– и пятиэтажным зданиям Института Пайге. Идти примерно часа два. Естественно, Агерре может сразу переадресоваться на место – но таким образом лишился бы оправдания для двухчасового безделья вдали от ада политико-экономического кризиса, вызванного расколом в ОНХ. Счетчик безусловных требований связи с Фредериком Агерре, уже просеянных через фильтры секретарской программы, показывает две тысячи и продолжает расти.
В трех четвертях пути до Института, где покрытие сети Иллюзиона самое слабое и большая часть данных идет посредством симуляции, секретарь открывает единственное соединение, для которого Агерре поставил наивысший приоритет.
– Лазурь, да? – спрашивает Иван Петрч SR, поворачиваясь к океану. Он сходит с дорожки, приседает, сует руку в мягкий песок. – О чем ты хотел поговорить? Надеюсь, ни о чем важном… – он встает, смотрит в сторону Института. Мимо проезжает пара на велосипедах, сворачивая в сторону кампуса. Петрч прогуливается в тени кутрипических зарослей. – О делах только в Глине.
Агерре наблюдает из-под низко опущенной шляпы за кажущимися неловкими движениями Петрча. Тот одет в обтягивающий белый свитер с эмблемой в виде розы на левой груди. Ничто не защищает его лицо от солнца. Иногда он отворачивается от ярких лучей, прячется под деревьями, иногда же будто пытается победить их взглядом темно-синих глаз. Фредерик не помнит, был ли Иван так же рассеян во время их разговора в АС. Нет, там у него все же имелась некая цель, четкий план: занять Агерре, украсть у него время. Так что он делает здесь?
– В Глине? Хочешь встретиться в Глине? Пожалуйста. Где?
Петрч отходит еще дальше от дороги, ложится на траву, кутрипическую или дээнковую – не определить. В ответ на поспешные вопросы лишь тихо смеется.
– Что, хотелось бы? Я сообщу тебе локацию, а как только я там появлюсь, мне уже не выпутаться из Cage/Net'а сотни твоих Ваятелей.
– Так как? Хочешь или не хочешь?
Петрч широко раскидывает руки и ноги, вцепляется длинными пальцами в бледно-салатные стебли.
– Могу поспорить, что рано или поздно кто-то взломает это крипто и послушает нашу беседу, – медленно говорит он. – Могу также поспорить, что ты сам выдашь время и место, как только их узнаешь.
– Ну тогда finito, – раздраженно бросает Агерре. – Дальше будем общаться через юристов. Прощай.
– Эй, погоди! Не убегай. Я тебе скажу, как сделать. Только осторожно. Я заранее сообщу тебе час старта. Точно в это время ты начнешь Ваять вдоль Вектора Ферза. Старого Вектора. Через сорок часов высвобождаешь SpaceSculptor и гадаешь. Аркана Лужного, так?
– Так.
– Либо сворачиваешь, либо нет. И куда. И на сколько. Пока не окажется, что это именно та звезда. Там и тогда мы встретимся.
– Да ты с ума сошел.
– Что, правда? Смотри-ка, как легко определить. Только мне, дураку, отчего-то кажется иначе. Пока.
И он проваливается под землю. Место, где она его поглотила, зарастает травой.
Агерре возвращается на дорогу. Не пытается ли Иван попросту вытащить меня из АС, отрезать от Иллюзиона на время Ваяния? Я буду как дурак болтаться вокруг Вектора Ферза, а тем временем он проведет очередную комбинацию. О которой я узнаю с опозданием на этот самый час. Блеф, блеф. А может, нет? Лучше спрошу у карт. (Стражу снова приходится утихомиривать рефлекторный гнев Агерре). Глиомыслие, чтоб его!..
У входа в парк Института Фредерика приветствует доктор Чен, глинный.
– Мы ожидали вашего визита, фрай. Леди Амиэль сообщила мне коды, – он крепко жмет руку Агерре. Ладонь о штанину не вытирает, возможно, помня об иллюзионности ксенотика. – Я знаю, что вы дружили с Габриэлем.
– Я знал его, да.
Чен ведет его через парк к самому большому зданию.
– То, чем мы занимаемся здесь, в институте… Большинство наших более-менее серьезных исследовательских проектов вы и так знаете, фрай, поскольку мы частично или целиком ведем их по заказу Ордена. Но мы могли себе позволить – Габриэль мог позволить – несколько некоммерческих программ, во всяком случае, не планировавшихся как коммерческие. Именно ими он интенсивнее всего занимался под конец. Так что если…
– Вы знаете о Глупце?
– Это вы так его назвали, да? Да, знаем, естественно.
– Глупце, Козлике. Как Габриэль угодил в этот глиокрист раскольников?
– Полагаю, на основе шумовых уравнений Голдберга.
– Майгод, а это еще что такое?
Чен тихо смеется. Они уже входят внутрь здания, доктор придерживает перед Агерре дверь – на петлях, неавтоматическую.
– Резонирующие органеллы-глиофиты описаны у Голдберга в таблицах квантовых функций. Проводится статистический анализ корреляции дрейфа их квадрата модуля Шредингера с изменениями ближайшей глии, анализ ориентации относительно целевых глиевых клеток. Этот «дрейф» представляет собой накопление мелких, едва регистрируемых под Гейзенбергом колебаний волновых функций компонентов органеллы. В первые годы глиологии считалось, что оно укладывается в погрешность измерений, но Голдберг взялся за дело и составил свои таблицы. На выходе мы получаем системы уравнений, определяющих распределение вероятностей положения глиевой клетки, в данный момент связанной с исследуемой. Метод не получил признания, поскольку это выглядело лишь раздуванием вероятностных облаков в макрокосмос.
– Так каким образом Габриэль…
– Не знаю. Но знаю, что он загружал Болота уравнениями Голдберга по максимуму. Так что если как-то, то именно так. Ну вот, мы пришли.
– Крайст… а это еще что?
– Последняя идея Габриэля Пайге.
Они стоят над морем живой глии, к которому спустились по крутой лестнице и через некое подобие шлюза, который закрылся сразу же за ними; теперь они находятся на узком решетчатом балконе, который, похоже, идет вокруг всего помещения – в чем Агерре не уверен, поскольку зал имеет чудовищные размеры, противоположная стена исчезает во мраке, впрочем, освещение не из лучших, желтые лампы на низком потолке и не более того. Больше света испускает сама глия, из бассейна бьет холодное фиолетовое пламя. Вот оно, озеро крови из жил бездушных созданий Гадеса, ад нерожденных от Адама и Евы, цвет нечеловечности. Но в Шадре, или в высоких атмосферах газовых гигантов с подобными ей условиями, там, где глия существует в своем естественном виде, она никогда не встречается в такой концентрации. Она парит в форме свободного планктона, в виде газовой взвеси вокруг планеты. Не так, как здесь, где по густому глиевому бульону в буквальном смысле прокатываются волны, от стены до невидимой стены… Как велико это помещение? Сколько тонн чистой глии тут собрано?
– Он слил все ее разновидности, – говорит Чен. – Вначале ему хватало наблюдения за глией, изъятой из среды, в сверхконцентрированном состоянии. Он рассчитывал, что, возможно, некоторые клетки наконец начнут отмирать. Но нет. Тогда он влил вирусы, скрученные из цепочек QTRP. Он не строил планов, играл в ускоренную эволюцию. Лупил тяжелым излучением, разбивавшим связи. Ждал спонтанного появления примитивных форм кутрипической глиожизни. Потом бы он это ускорил, стимулировал… Ну, ты понимаешь, фрай.
– Кутрипический глиотик?
– Что-то в этом роде. В стенах есть гравиметры. Мы ждем колебаний, выходящих за пределы статистики.
– И как?
– Слабо. Едва-едва.
– А он считался с тем, что если у него все получится, от этого острова может не остаться камня на камне? Или от всей планеты? А? Это не Ясли, но если бы он столь же последовательно продолжил свой проект, как вы говорите…
– Да-а. Видите те волны? У Лазури нет спутников. Однако глия в такой концентрации естественным образом смещает градиенты гравитации. Мы фиксируем частоту и амплитуду. Габриэль сообразил перед самой смертью, что существует корреляция между ними и сбоями в наших Болотах. У нас тут обширные Болота в нескольких сотнях метров отсюда. Это первая серьезная зацепка, позволяющая связать реакцию внутриклеточных глиофитов с их взаимным положением, фрай. Есть опасность полной дезорганизации всяческого процессинга на Болотах. Габриэль искал новые способы усиления, искусственного индуцирования… Вы прекрасно понимаете, что это значит.
Похоже, работает Страж – Агерре чувствует кратковременную легкость мыслей, мимолетное ощущение отрыва «я» от «я». Иначе подобная перспектива всерьез бы его потрясла. Что бы ни хотел создать здесь Габриэль, он создал бич для ксенотиков. Знал ли об этом Петрч? Или он и это нагадал? Фредерик смотрит, как зернистая фиолетовая волна накрывает другую, жирная туша морщит свою жидкую шкуру, калейдоскопические узоры на ее поверхности начинают вызывать у ксенотика все более быстрые, все более длинные цепочки все более эксцентричных ассоциаций, что-то зудит в затылке…
– Жаль, что вы не посетили нас в Глине, фрай.
– Почему?
– Мне интересно – на таком расстоянии… ну, вы понимаете… Вы что-нибудь чувствуете?

16. Технологии убийства

Виталий Прокопьевич Лужный дремлет на деревянном лежаке, накрывшись клетчатым одеялом. Неровные порывы ветра гоняют по Боденскому озеру белые треугольники парусов, со стороны Райхенау движется большая моторная яхта. Начинает моросить вечерний дождик, и на террасу санатория выходит медсестра, чтобы забрать старика – но Лужный, вновь очнувшись, раздраженно отгоняет ее взмахом руки, которая, похоже, ни для чего больше не годится.
– Такова проблема с честными опекунами, – говорит он. – Чем больше им платишь, тем больше у них чувство вины, что они не делают ничего стоящего таких денег и отравляют тебе каждое мгновение, отчаянно пытаясь оправдать свой заработок.
– Плати меньше.
– Те еще хуже. Они ждут от меня благодарности.
– Ну тогда возьми себе в качестве вассалов каких-нибудь бедняков с Юга с медицинским образованием.
– Я гражданин России.
– Ах да, я забыл.
– Хссс!..
– Что, снова болит? Как там крылья?
– Уже, похоже, атрофировались. Хорошо, что я всего лишь дух, иначе я бы не выдержал, несмотря ни на что, и распростер их в последний раз. Этого не подделаешь никакими иллюзиями, как же я вам завидую!.. Ничем не ограниченная свобода движений, Фредерик, ощущение, будто сжатием кулака сворачиваешь материю вселенной. Страшные ангелы фиолета. Я брежу, да… Я начал забавляться хайку, где-то тут у меня…
Лужный говорит в Иллюзионе – в Глине он не может, деформированная гортань не производит модулированных звуков. Трудно назвать часть его тела, которая не была бы гротескно деформирована. К нему постоянно подключены полтора десятка дренажных трубок (большую их часть сейчас скрывает одеяло), в которые обильно сочится глиоподобная слизь. У него нет волос, а шишковатый череп подвергнут трепанации для свободного управления давлением внутримозговой жидкости. Большую часть четверти века своей инвалидности Лужный прибегал к помощи всевозможных экзоскелетов. Агерре помнит его со времен процессов с CasLab, Виталий выступал как свидетель, а затем уже больше в роли эксперта. Тогда он выглядел как неисправный Робокоп, двигаясь как плохо анимированная кукла. А однажды Фредерик видел, как Виталий летает: он не ксенотик, и этот его полет не имел ничего общего с Ваянием – настоящее скольжение в воздухе, только на невидимых несущих плоскостях его псевдостамповых крыльев.
Лужный не ксенотик, хотя безопасно носит титул Первого Сизигента. Именно он двадцать семь лет назад, в примитивной орбитальной лаборатории над Шадрой, впервые совершил полную имплементацию глии в организм Homo Sapiens – свой собственный. Ксенофилактический шок едва его не убил. Потребовался ряд спасательных РНКдакций, образец искали на ощупь, генотип Лужного – сущий музей глиологии, побоище научных теорий; с фенотипом не лучше.
Он не ксенотик, не неспящий – у него нет Стража, он может спать, может давать волю любым эмоциям, предаваться органическим экстазам и мукам – состояния его мозга не перевоплощаются в активность сжатой глии, и с его стороны не грозят никакие безумные Ваяния, раздирающие планеты и дестабилизирующие солнца. Тем не менее, он носит глию в теле и в душе, жесткая стампа сворачивает ближайшее пространство-время в сущее четырехмерное оригами, с наиболее выделяющимися двумя плоскими уступами, начинающимися где-то под лопатками и простирающимися на пять метров каждый – при порывах и до двадцати.
Лужному также знакома неумолимая настойчивость глио-интуитивного предчувствия, пугающий натиск диких ассоциаций, сосредоточенность и рассеянность одновременно – он хорошо все это знает. По сути, он единственный, кто способен одновременно на глио-гадания и сон, и его сновидения подобны ядерной вспышке, иллюминации в высоком разрешении. Он первым разложил карты и произнес: «Это тоже наука». От него пошли мы все. В том числе Петрч и его раскольники.
– Петрч, Петрч, Петрч, майгод…
– Значит, считаешь, что он прав?
Лужный издает протяжный свист, наверняка означающий раздражение.
– Ты спрашиваешь как детсадовец. Покажи мне идеологию, за которой не стоит хотя бы частичная правда. Каждая утопия имеет глубокое обоснование в реальности, от которого отталкивается. Сейчас ты расстроишься и спросишь, оправдывает ли цель средства, – и мы так и будем беседовать о банальностях. Фред, ради всего святого!.. Эх. Давай лучше пройдемся.
Он встает, внезапно снова красивый и молодой; неподвижная оболочка остается на лежаке. Вот они, настоящие out of body experiences, мысленно усмехается Агерре. Так отрывается пневма от сомы.
Они спускаются с террасы на склон холма, зелеными волнами стекающий к далекому озеру. Трава блестит от дождя, холодная влага вечернего воздуха наполняет легкие. Закат над Гельвецией.
– Я знаю, о чем ты на самом деле спрашиваешь. Ты хочешь, чтобы я заверил тебя, что ты не совершил ошибку, – Лужный бросает взгляд на Агерре, который идет рядом, опустив голову. – А может, ты как раз ошибся, и вина лежит на тебе? Но, естественно, ничего подобного я сказать тебе не могу.
– Ну уж…
Лужный смеется, хлопает ксенотика по плечу.
– Ладно, я тебя прощаю.
– Никаких сегодня советов?
– Советов? А разве я когда-то давал тебе советы? Я лишь рассказывал о предчувствиях. А какие решения ты на этом основании принимал – уже другое дело.
– Только не говори, будто ты не предвидел и их.
– Может быть, может быть. Сейчас, например, я скажу тебе, что это только начало.
– Что?
– Иван и этот его раскол. Будут и другие. Раз уж он показал, что такое возможно и оно вовсе не означает конец света.
– Как раз наоборот!
– Не означает. Все успокоится, установится новое равновесие. И от вас будут уходить следующие, движимые теми или иными мотивами. Орден в настоящее время строит из себя консервативного молоха, который душит мечты молодых, он идеально подходит для того, чтобы бросить ему вызов.
– Благодарю покорно.
– Но я тебя обрадую: они еще долго останутся на обочине, именно Ordo по-настоящему представляет ксенотиков.
– Как много уйдет?
– Не знаю. Одна треть.
– Майгод.
– Ладно, говори, зачем на самом деле пришел.
Агерре садится под сосной, распрямляет ноги, опирается головой о ствол. Он рассказывает о последнем проекте Габриэля Пайге, воспроизводит слова доктора Чена. Лужный кружит поблизости, то и дело останавливаясь и подставляя лицо дождю.
– Понимаю, – наконец говорит он. – Способ идеального убийства ксенотика. Возбуждаем ближайший бассейн жидкой глии, и у выбранного ксенотика электроэнцефалограмма превращается в прямую линию.
– Да.
– Ты боишься, что тебя первым возьмут на прицел, как только узнают технологию? А может, они уже ее знают. Они никогда не простят тебе этого Горпаха.
– Но это же лицемерие чистой воды! Они сами пытались меня прикончить. Габриэля зарезали, не задумываясь.
– Ищешь для себя оправданий? Фред, ты Primus Inter Pares Ordo Homo Xenogenesis, для тебя нет оправданий; им можно, но тебе нет. Это не лицемерие, а если даже и так, то особая, благородная его разновидность…
– Слушаю и ушам своим не верю.
– Только не говори, что не отдавал себе отчета. В иерархических структурах подобные проекции идеалов неизбежны. В конце концов, именно так спланирован ОНХ. Ты король, помазанник божий, как бы абсурдно это ни звучало. Как думаешь, что они чувствуют, целуя твой перстень?
– Ты меня удручаешь, Виталий.
– Таково мое обаяние.
Агерре выбирается из-под дерева, отряхивает брюки. Дождь перестал, зато по зеленым полям широко разлились тени. Они бродят в лужах мрака.
– Значит, спрашиваешь, снилась ли мне твоя смерть?
– Снилась? – быстро задает вопрос Фредерик.
– Моя тоже.
– Тебя пока не прогоняют с Земли, похоже, не все так плохо.
– Я до сих пор считаю, что они зря боятся. Я не ксенотик, я не могу Изваять никакую Смерть.
– Да уж, знаю твою теорию: Смерть как усиленная стампа.
– Но это правда! Сравни случившиеся до сих пор Смерти и стампы умерших ксенотиков, их остатки. Я уже видел карту Смерти Куомо. А Марсель Тато? Он при жизни ходил в электромагнитном сиянии!
– У нас все еще слишком мало данных.
– Не бойся, не бойся, вы будете умирать.
Агерре аж останавливается.
– Это и есть Сон Лужного?
Лужный пожимает плечами.
– Вы слишком много себе воображаете. Не все догадки обязаны быть верными. Не впадай в другую крайность: глиевое гадание не гарантирует правильности выводов. Независимо от того, что там мнится Петрчу.
– Ты уверен?
– Слушай, это их революция, им приходится доводить все до крайностей, иначе им не убедить самих себя. Но со временем это пройдет, они остепенятся.
– Вряд ли. Идем.
– Гм?
Между соснами слева приоткрывается высокая дверь, которую отчасти заслоняют мокрые ветви. Из щели бьет желтый свет. Агерре тянет Лужного за руку, другой рукой распахивая дверь шире.
Они входят в боковой кабинет в Агерре-тауэр. За окном ночной АС, отовсюду слышится музыка и шум разговоров. В комнате пока пусто.
Фредерик ведет Лужного в дальний от двери угол. Виталий-минус-тридцать-лет опирается о стеллаж, скрестив руки на груди, и, моргая, наблюдает за ксенотиком.
– Тот глиокристный комп фрай Дьюс… если он взламывает бесконечное крипто… – Агерре поджигает сигару, затягивается, глядя на разноцветный город. – Иван, похоже, намекал, что у них самих есть доступ к технологиям Хамелеонов, и что они могут позволить себе собственные. Но потом я начал задумываться. Шарский наконец прислал мне список угроз, вызванных открытием сверхсветового компьютера, и я понял, что им вовсе не требовалось создавать своих Хамелеонов. Достаточно было войти в имплант ближайшего обнаруженного – американского, китайского, немецкого, французского, неважно – немного помониторить, взломать коды управления и с этого момента самостоятельно редактировать убийцу. Думаешь, владелец заявил бы о краже такого агента? Ха, у меня даже есть подозрения, чей это был Хамелеон.
– Франции?
– Франции.
Открывается дверь, в кабинет входит лорд Амиэль. Он ведет с кем-то оживленную дискуссию в Иллюзионе/Personal. Губы его не шевелятся, но его выдает отрывистая жестикуляция, остаточная мимика, нацеленная в пустое пространство – не до конца угасшие и не до конца перехваченные имплантом нервные импульсы. Он явно раздражен. Наконец со вздохом садится в кожаное кресло у стеллажа, спиной к двери, кутаясь в просторный халат. Обреченно махнув рукой и откинув голову на спинку кресла, закрывает глаза, а когда начинает в этой позе ругаться на бейсике и по-испански, это звучит почти как молитва.
В дверях появляется Хамелеон. Не замедляя шага, подходит к Габриэлю из-за спины и быстро проводит ногтем по открытой шее. Пайге застывает в параличе. Хамелеон возвращается к двери, аккуратно ее закрывает, и в это мгновение его решимость заканчивается. Убийца начинает ходить полукругом перед креслом с лордом Амиэлем, останавливаясь и приседая, почти опускаясь на колени перед Габриэлем, заглядывая в его оцепеневшее лицо. В какой-то момент, в апогабриэлии, он опирается локтями о подоконник, откидываясь назад, в холодную ночь, длинные черные волосы развеваются над пропастью, пока Хамелеон изучает очертания созвездий.
Видимо, это дает ему новую порцию допинга, поскольку он вскакивает, быстро подходит к столу, выдвигает ящик, достает нож для бумаги, проверяет большим пальцем остроту лезвия. Посасывая палец, кружит по комнате, левая рука описывает плавные кривые. Убийца забывается до такой степени, что роняет нож и долгую минуту шарит в его поисках в недрах ковра, глядя на лорда Амиэля. Найдя нож, подходит к креслу, отодвигает руку Габриэля, вертит его голову, разглаживает халат на коленях, правую ногу в замшевой туфле поворачивает наружу, откидывает волосы, после чего, выпятив губы, перерезает лорду Амиэлю горло. Брызжет кровь, Габриэль начинает хрипеть, залитая кровью гортань издает свистящие звуки, тело сидящего содрогается от быстрых судорог. Убийца отступает, наклонив набок голову и глядя на дело своих рук. Нож он спрятал в карман пиджака. Выпрямляется, закладывает руки за спину, какое-то время молча смотрит на умирающего лорда Амиэля. Хамелеон прикладывает палец к подбородку, бросает взгляд на дверь, поворачивается и выпрыгивает в окно.
Входит квинсианец, извещенный автозавещанием Пайге.
– Ну и? – тихо спрашивает Агерре. – Что думаешь?
– Насколько я тебя знаю, у тебя уже целая теория, – ворчит Лужный. – Валяй.
Фредерик стряхивает пепел с сигары, опустив взгляд, будто охваченный внезапным приступом робости.
– Видишь ли, я знаю, что таро, все эти штучки – лишь реквизит, по сути, случайные вещи. Резонанс может вызвать что угодно. Недавно мне даже довелось… Во всяком случае, я прекрасно представляю, что сделал бы Петрч. Зачем ограничиваться одним фокусом, одной символикой? Глиомыслие – естественное состояние ума ксенотика! Разве не так заявляется? Подумай, ты ведь должен знать, я тебя спрашиваю, Виталий: в самом ли деле невозможно написать такое приложение для Стража, которое…
– Да. Это возможно.
Агерре быстро смотрит на Лужного.
– Я написал его лет пятнадцать назад, – говорит Лужный. – Более слабое, поскольку оно для импланта, а не для Стража. Уверяю тебя, в долгосрочной перспективе это крайне мучительно.
– Трудно сосредоточиться?
– Да…
– Каждый вид, каждый звук – тысячи ассоциаций.
– Да.
– И всегда на шесть ходов вперед.
– Вероятно. Я так долго не выдержал.
– Как ты тогда себя ведешь? Как реагируешь? Когда весь мир – открытое таро?
Лужный машинально бросает взгляд на Габриэля.
– Ты прав, тот Хамелеон… это определенно не был пример скрипта эффективного убийства. Есть подозрения, кто управлял господином Дилалем? Кто из раскольников?
Агерре отвечает не прямо, но серией быстрых вопросов.
– Ты виделся недавно с Петрчем? Видел, как он двигается? Как ведет разговор?
– Он говорит, что тогда Ваял. Что это сделали за его спиной.
– Да, меня он тоже в этом убеждал. Якобы он Ваял частным образом, и потому его нет в реестрах заказов. Ты ему веришь?
Лужный качает головой.
– Он не похож на лжеца.
– Факт. До сих пор я тоже бы его не подозревал… Но в таком состоянии постоянной глиоинтуиции, как мы тут только что видели, когда вспышка далекой звезды меняет твою жизнь… Остается ли он вообще человеком, ксенотиком? Или это скорее ходячее гадание? Под жестким Стражем, на глиевых костях?
Лужный не отвечает, так что вопрос Фредерика остается риторическим.
Квинсианец опускается на колени перед трупом лорда Амиэля.

17. Против бесконечности

Что может сделать человек против бесконечности? Что может сделать ксенотик? Ненадежное гадание ведет фрая Фредерика Агерре крутым путем через галактику.
Сад Агерре тем временем восстановлен до своего полного облика, пополнены запасы биомасс и зародышей QTRP и ДНК.
Фредерик Ваяет вдоль Вектора, но значительно медленнее, чем ожидал Петрч, поскольку вкладывает в SpaceSculptor всего четверть своей октоморфической энергии, что позволяет ему входить в Иллюзион и поддерживать контакт с миром. Хотя даже на 25 процентах максокта это нелегко, он перемещается по своим апартаментам в Башне и Замке, будто призрак духа, мрачный зомби; часто посреди разговора с каким-нибудь чиновником или инструктажа работников ОНХ ощущает такую усталость и безразличие к затрагиваемым темам, что без помощи мнемонических приложений полностью неспособен воспроизвести представленные ему аргументы.
Например, говорит Альфонс Кир, главный биржевой аналитик Ордена:
– …из ценных бумаг на недвижимость, землю, редкие элементы. Если обязательно в акции, то только монопольных фирм в отраслях первой необходимости или в фондах активной дислокации. Все начнется даже раньше, еще до распространения технологии, до того, как заработают на сверхсветовых компьютерах первые маклерские ИИ, поскольку другие инвесторы очень быстро придут к тем же выводам, что и я, и предпримут те же самые шаги. Собственно, их математики высказывают идентичные предупреждения: рынок под властью программ, работающих с бесконечной скоростью, не поддается никакому анализу, ноль смысла, никаких причинно-следственных связей – во всяком случае, ничего, видимого для нас или программ на досветовых компьютерах. Далеко идущих ограничений в биржевых операциях не избежать. Вероятно, все биржи, в том числе товарные, валютные и human resources, уйдут с постоянных котировок. К тому же SR уже сейчас предвещает жесткий штурм, исходя из их глиогаданий. Уже одно это расшатало бы мировую экономику. А ОНХ не укоренился глубоко, мы вкладывались в мощные инвестиции, но с коротким горизонтом. Петрч уже много лет имел влияние на нашу стратегию – помните, фрай, те долгие дискуссии после выборов? Вы выиграли, но он получил серьезную поддержку; возможно, лет через пятнадцать Ordo по сути реализовал бы нынешнюю программу Societas Rosa…
– Что, что ты говоришь? – Агерре пытается сосредоточиться на словах аналитика. Он что, приписал мне подражание Ивану?
Через сорок часов Фредерик, естественно, даже еще не в середине того отрезка Вектора Ферза, преодоления которого мог бы ожидать Петрч.
Агерре, однако, рассуждает следующим образом: гадание – не жесткий алгоритм, скорее набор итеративных приближений; если место встречи с Иваном вообще существует, то путь к нему, количество гаданий, методы, время – не имеют значения. Естественно, под этим кроется принятое на веру допущение, что Фредерик уже подсознательно знает координаты рандеву, во всяком случае, знает достаточно, чтобы сделать соответствующие выводы.
Но если предположение ошибочно… Бросок костей против бесконечности, вот что это такое.
Лужный присылает ему сто килобайт своих стихов. Агерре защищается от них как от меметической заразы, несколько мгновений чтения вновь ввергают его в полулетаргическое состояние. Мир старика Виталия крайне фаталистичен – но разве он может быть другим? Не так ли смотрит на мир и Иван? Не стоило столь часто прибегать к помощи таро, в конце концов можно выродиться в точно такого же раба подсознания. Тем временем – нужно гадать. Вектор – и окрестные звезды. Гигант, гигант, тройная система, четверная, коричневый карлик…
Они с Карлой разминулись где-то на середине этого утомительного путешествия через край забвения, двигаясь в противоположные стороны. Карла, со свежепоставленным Стражем, открывает для себя мир неведомых симметрий, пассивных радостей, состояний холодного спокойствия, программируемой уверенности в себе. Лазурная синь, блестящий лак, издающий низкий визг, если провести по нему влажным пальцем, – так раскрасил Страж ее мир. Со временем, годы спустя, она будет слышать этот звук непрерывно, в каждом шуме, каждой тишине, будто увертюру к безумию. Но этого ей Агерре сейчас не говорит, сейчас она пытается радоваться, что вырвалась из своей Спирали, что снова может думать о завтрашнем дне и примитивных удовольствиях настоящего. Впрочем, до безумия дело никогда не доходит, Страж этого не допустит.
Они движутся в разных направлениях, поскольку Фредерик после семидесяти часов Ваяния спустя рукава, мрачных пророчеств о судьбе Ордена, приводящих в уныние докладов экспертов и двадцати килобайтов стихов Лужного уже явно чувствует, как его покидает всяческая сила воли, вытекая вместе с липким фиолетом через расширенные поры, и Агерре переходит в задумчиво-созерцательный режим, почти тоскуя о настоящей летаргии стопроцентного Ваяния, полном отсечении от реальности… У всех у нас есть свои Спирали, автострады неизбежных трансформаций, и при съездах на них не стоят никакие предупреждающие знаки.
– Я ведь богата, – говорит Карла во время ужина в главной столовой гасиенды, на совместном закате солнц Лазури. – У меня все-таки осталось почти два гига после Габриэля, в долях и оборотном капитале, – повторяет она, и Фредерик уже точно не уверен, к кому она обращается – к нему? Хотя после ухода прислуги в большом просторном помещении нет никого, кроме них двоих. (И даже это – смотря по каким онтологиям считать.) Но, возможно, она говорит сама с собой.
Агерре совершает над собой усилие и отвечает ей.
– Из этих долей тебе лучше выйти. До тебя еще не дошли слухи? Все предсказывают крах на биржах, а если так, то он неизбежно случится.
– Вот как? У тебя есть какие-то конкретные данные? Можно было бы сыграть на коротких продажах…
Они собирались поговорить о Сардинии, он хотел напомнить ей об их первых ночах – а теперь рассказывает о секретах экономики, повторяет аналитику Кира. Пламя расставленных на столе из черного дерева свечей дрожит, слегка напуганное быстро наступающей темнотой. Стол длинный, они сидят за противоположными его концами. У Фредерика, который не убирает рук с Больших Арканов, возникают ассоциации со всем подряд, и он внезапно видит себя в середине «Гражданина Кейна», бьют колокола, кто-то шепчет фальшивые воспоминания детства, на смертном ложе, среди развевающихся белых занавесок… Затемнение, cut.
Потом он уже больше ничего не говорит. Они разминулись с Карлой, она по другую сторону. Не таков ли был замысел Петрча – спровоцировать Агерре на постоянное Ваяние, достаточно долгое, чтобы его попросту перестало что-либо интересовать? Нужно это пережить! Но – в самом ли деле нужно? Зачем? И так… хорошо.
Карла вытаскивает его в сад. Смотри, какой красивый заход солнц. Взгляни на те кутрипические деревья в вечерней росе. Посмотри на тучи над океаном. Видишь ту бесконечность? Джииз, я могла бы так сидеть и смотреть часами. Она сжимает его руку. Агерре высвобождается, извиняется; у него другое, высокоприоритетное соединение. Гритц, гритц.
Другое соединение – не ложь: позвонила фрай Ори.
Он принимает ее в заднем пятистенном кубике, за зеленым чаем. Света из космоса за Садом, больше симулированного, чем настоящего, не хватает даже для того, чтобы пробудить тени; кутрипическая псевдоплесень, которой поросли скелеты стен, испускает белое свечение. Есада, однако, и так опускает взгляд.
– Ты сильно на меня рассердишься, фрай.
Агерре даже не удивлен.
– Переходишь в SR?
Есада вскидывает голову.
– Най, най, с чего бы!
Агерре пожимает плечами. Не глядя на ксенотичку, доливает себе чай, подносит чашку ко рту. SpaceSculptor размеренно стучит в его висках тактами по три.
– Я не перейду к ним, – медленно продолжает Есада, – но, боюсь, больше не буду членом Ordo. Завтра у меня закончит кристаллизоваться большой Сад, с надлежащими запасами. Я улетаю.
– Куда?
– Никуда. Вваяюсь в долину 4D, настрою скрипт, буду проверять каждые двадцать лет. Надеюсь, коды Иллюзиона/Open не поменяют.
– Будешь ждать в Ваянии замедленного времени… – Агерре со вздохом выпрямляется на высоком стуле. – Чего?
– Технологий, позволяющих обратить сизигию.
– Ого!
– Прости, Фредерик.
Теперь она уже может называть его по имени, поскольку, скорее всего, они никогда больше не увидятся. Агерре не питает особых иллюзий в отношении возможности безопасной деглиезации организмов со столь развитой нервной системой. В свое время он сам пребывал в подобных сомнениях, консультировался со всеми самыми знаменитыми специалистами, часами просиживал у Лужного. Никто не давал ему надежды. Операция требовала бы фактически создания полной записи разума ксенотика и формирования нового мозга, свободного от глии, – невыполнимая по вполне фундаментальным причинам задача. В когнитивистике есть своя теорема неопределенности, закон, доказывающий невозможность сведения структуры разума к числовым данным.
– Слишком уж быстро у тебя пропало желание. Не слишком ли радикальное решение?
– Нужно превозмочь себя.
– Превозмочь?
– Пока еще… Ты же понимаешь, фрай.
– Похоже, не очень.
– Я боюсь, что потом уже не захочу, что потом мне уже будет все равно, – она снова опускает взгляд. – Я вижу, как вы меняетесь.
– Ты очаровательно умеешь обидеть.
– Извини.
Агерре на самом деле не особо интересно, но что-то его провоцирует, и он спрашивает:
– Это ведь из-за Горпаха?
– Не знаю. Может быть, – она в крайнем замешательстве, ей хотелось бы закончить этот разговор, свободная поза и отсутствие эмоций в голосе Агерре еще больше действуют ей на нервы. – Я никогда раньше никому не причиняла вреда. Я вообще…
– Ты была невинна, пока не пришел злой король и своей искренней просьбой не вынудил тебя согрешить.
– Я, наверное, пойду.
– Да.
Субгигант, туманность, Пятерка Мечей, Висельник – и все еще Колесница.
Дело плохо, будет еще хуже. Биржи начинают сходить с ума, показатели мировой экономики падают, – и все связывают эти факты с расколом в ОНХ. Агерре издал официальное распоряжение, на неопределенное время запрещающее ксенотикам появляться в Глине на Земле и в Трех Колониях.
Он встречается в вашингтонском парке с представителями экспансионистского лобби, под фрагментарным крипто, в приватной сфере. Ему хороши видны взгляды прохожих извне сферы, реакция на цвет его рубашки, эмблему ОНХ, фиолетовые прожилки на лице. Там, где он прежде замечал любопытство, интерес, отвращение, теперь все чаще читается бессильная злость, детская обида. Он отводит взгляд. Лужный, как обычно, открыл дверь для нежелательных ассоциаций. Ибо это правда – мы были, были для них ангелами.
Лоббисты обрушивают гром и молнии на голову Петрча.
– Мы переслали агентствам копии тех материалов, которые вы добыли у изменников, фрай. Если они столь свободно шатаются по галактике – радиотелескоп здесь, гравиметр там, эту планету переделаем в компьютер, ту вывернем наизнанку… Что будет, когда они перестанут следовать резолюции Лиги Суверенов? В Ордене вы держали их мертвой хваткой – но теперь? Каким образом призвать к порядку ксенотика? Что мы можем им противопоставить? Естественно, пресса чрезмерно паникует, но что мешает тому или иному раскольнику шантажировать нас коллапсом Земли? И что тогда? У нас нет никакой космической армии, никаких вундерваффе против ксенотиков. Кто нас защитит? Только вы, Ordo Homo Xenogenesis; только ты, фрай. Ты ведь не предашь.
Кто знает, что ответил бы Агерре, если бы полностью соображал? Ибо разве не так же говорили британские губернаторы раджам, которых покупали все новыми титулами? И разве не так же чувствовали себя продажные туземные вожди – предателями собственного рода? Когда приходило время мятежа – по какую сторону баррикады они вставали? Не об этом ли, по сути, речь? Чтобы я дал гарантию, что, не колеблясь, подниму руку на своих братьев и сестер по глие, безжалостно раздавлю бунтовщиков – а когда речь идет о ваянии пространства-времени, не существует полумер, каких-то избирательных Ваяний, убийство будет однозначным, как с Куомо, – не об этом ли они спрашивают? Ксенотические войны, крайст! Не такой ли гарантии они хотят?..
И потому он ее им не дает – но отнюдь не из высоких моральных соображений, лишь потому, что ему не слишком хочется ввязываться в долгие дискуссии, спорить о принципах. Ему следовало бы плевать на лоббистов горячей желчью – он наблюдает волны на искусственном пруду. Война, не война – какое ему до всего этого дело? Лишь бы наконец долететь на встречу с Иваном, закончить эти абсурдные скитания. Сколько еще гаданий?..
Постфактум оказывается, что он в самом деле знал координаты с самого начала.

18. Броня

Это ближайшая к Вектору Ферза точка среди Отваяний постглиотических космосов, рассчитанных с помощью глиокристного компа фрай Дьюс. Она находится примерно в световой неделе от красного гиганта, почти перпендикулярно к эклиптике, на продолжении оси вращения звезды. Едва Фредерик останавливает SpaceSculptor на ее орбите, Сад регистрирует радиовызов на волне в двадцать один сантиметр. Видимо, Петрч здесь уже как минимум неделю; во всяком случае, он неделю ожидал Примуса.
Агерре Ваяет к точке, на всякий случай упаковав сорок процентов энергии в Cage/Armour. Он сообщил в Замок, но прекрасно понимает, что если случится самое худшее, для любой реакции в Глине будет уже слишком поздно. Он один – но кто с Иваном? Да уж, глупо поступает Агерре. И тем не менее, существует разновидность глупости, достойная монархов.
Точка на самом деле не точка. В базе Горпаха содержатся обширные комментарии к алгоритмам Проекта REVUM, вместе с критикой заложенных граничных условий – ибо в сырых данных REVUM дал на выходе не узкие координаты с возможной погрешностью в пару километров, но вероятностные облака, простирающиеся на килопарсеки. REVUMовцы, однако, решили, что не будут морочить себе голову невозможным (наконец-то они признали хоть что-то невозможным в том числе и для них самих!), и наложили на результаты дополнительные фильтры, «отрезающие» индексированные ниже определенного порога вероятности локации. Осталось 3479 зон, «выступающих» за случайно выбранный уровень 4D. Естественно, это также означает существование суммарно достаточно высокого шанса, что упомянутая дверь в Отваянные космосы находится вне проверяемых REVUMовцами пространств. На самом деле Клингер посчитал этот шанс, и пропорция составляет один к семи не в пользу ищущих. Однако при столь большом выигрыше – читает Агерре между строк Горпаховских разработок – нельзя позволить себе отказаться.
Конструкт, который Фредерик обнаруживает по прибытии на место, ясно доказывает, что SR не намерено следовать кратчайшим путем. Это нечто вроде неполной сферической клетки, вращающейся вдоль оси, параллельной оси красного гиганта, с частотой полтора оборота в час. Важнее всего, однако, размеры: поперечник конструкта превышает семьдесят километров. Клетка замыкает в себе целую зону, вырезанную по расчетам Проекта в соответствии с критериями Горпаха.
Когда Агерре приближает к ней свой Сад и выравнивает скорость, становится видна невооруженным глазом структура скелета сферы. Она удивительно напоминает структуру «затвердевших» дисперсионных телескопов: сверхтонкая завеса из полуорганического живокриста, с многочисленными нерегулярными утолщениями, фрактальными наростами, – и все это в масштабах гектаров. Сквозь большие дыры в завесах видны звезды, просвечивает нескончаемо богатый фон космоса. Выращенный инструментарий Сада показывает Фредерику в неглубоком Иллюзионе, что эти дыры, по сути, также поросли двух– и трехмолекулярными слоями живокристных нейроводов.
С внутренней стороны наростов гладкая поверхность сферы вспучивается какими-то дополнительными сооружениями. Сигнал с кодами Петрча идет из самого обширного, наверняка это Сад клетки – и именно туда направляется Агерре.
Петрч открывает широкий радиоканал параллельной передачи одноразовых шифров для безопасной связи через Иллюзион. Агерре принимает их и приветствует Ивана в переднем верхнем четырехстенном кубике. Примус Societas Rosa весь в белом – свободная рубашка с расстегнутым воротником, широкие штаны, белые мокасины – лишь ярко-красная вышитая роза на месте сердца портит однотонный цвет одежды. Он широко улыбается Фредерику, и вокруг его фиолетовых глаз собираются морщинки.
– Прошу, – говорит он, обводя широким жестом темную конструкцию, к которой медленно приближается Сад Агерре. – Я тебя ждал.
Фредерик молча наблюдает за раскольником, высматривая новые проявления болезненной рассеянности Петрча, доказательств того, что он подверг себя глиоинтуиции. Но это ведь всего лишь Иллюзион, Иван может себя редактировать посредством бихевиористических фильтров, образ вне Глины ничего не доказывает. С другой стороны – на Лазури Иван тоже был иллюзионный.
Внешний живокрист Сада Агерре соприкасается с живокристом Сада Сферы. До этого Фредерик переформатировал свой Cage/Armour, чтобы не деформировать конструкцию резкими гравитационными провалами. Сады срастаются, ортовиртуальный Петрч ведет Фредерика по темному туннелю. Агерре пришлось выключить макрос искусственной силы тяжести – он плывет на поводке неглубокого гравитационного узла, падая, падая, падая прямо на дух раскольника.
Агерре переживает настоящую бурю дурных предчувствий, его атакуют фаталистические ассоциации всевозможных форм, начиная с воспоминаний о детских сказках. Одинокий герой по своей наивности является безоружным в башню чародея. Король доверился изменнику! Сейчас раздастся хохот дракона, смех ведьмы. Он сходит во тьму подземелий некроманта, откуда выйдет как зомби. И так далее.
А Петрч фактически способен на нечто подобное – если до этого он на своем сверхсветовом компе взломал крипто импланта Фредерика, особых трудностей у него не возникнет. Одно из совещаний, которые проводил Агерре в Иллюзионе во время полета, касалось именно этого вопроса.
Он советовался, мало что соображая, с Хесьегом, Шарским и Пхавиштаврдатрой Шудрой, доктором военной наноинженерии, как и остальные двое, апатридом на вассальной присяге ОНХ.
– Есть три способа вторжения, – объяснял Хесьег. – Во-первых, тот, к которому восприимчивы все с имплантом, а особенно со Стражем, – через нуль-временные связи, то есть, коротко говоря, Иллюзион. Во-вторых, через радиовход. В-третьих, посредством физического вмешательства. Два последних касаются лишь ситуации, подразумевающей контакт в Глине, но вы предусматриваете таковой, фрай.
– Что касается вторжения через Иллюзион – это как раз та самая «одержимость», о которой шумит пресса в связи с глиокристом. Если он и собрался взламывать чьи-то коды, то именно твои; мы предполагаем, что он уже их взломал.
– Если так, – прервал Шарского префект, – то зачем он тащит его на разговор с глазу на глаз в Глине?
– Понятия не имею, – пожал плечами Иммануил, – но неспособность вообразить его мотивы не освобождает нас от обязанности рассмотреть вариант. До сих пор мы догадывались об их мотивах последними. Так что… у него есть коды. Что дальше? Либо мы полностью отрезаем себя от Иллюзиона…
– Это невозможно.
– Знаю. Либо отключаем редактирующие функции и накладываем на них печать какого-нибудь твоего утонченного майдпринта. На практике это означает, что все функции, перепрограммирующие Стража, и часть его функций, отвечающих за психофизиологическое равновесие – те, которые работают на основе данных внешнего мониторинга, – могут быть каждый раз активированы лишь после личной авторизации. Естественно, Иван и дальше будет иметь возможность овладеть тобой косвенным образом – подделывая Иллюзион, накладывая собственные ортовиртуальные конструкты. Но как только ты заметишь, что что-то не так, можешь сбросить имплант к исходному состоянию, поскольку это как раз одна из защищенных функций.
– А диагностическая программа? – вспомнил Агерре.
– Диагностик, о котором мы говорили, может обнаружить лишь уже совершенные манипуляции и работает только от внутреннего оператора. Как сторожевая программа реального времени он стоит не больше, чем любой другой watchdog импланта, который точно также можно отредактировать, раз уж хакер вторгся в твой мозг. Честно говоря, мы не уверены в этом диагностике даже при столь ограниченном действии. Я послал его фрай Настазии, но…
– К делу, – рявкнул Хесьег. – Что с радиовходом?
– Это вторжение, в принципе идентичное обсуждавшемуся ранее, только троянский конь здесь вводится на электромагнитных волнах, либо в каком-либо другом потоке данных, для носителя которых открыт менеджер импланта. Если ты когда-то таким образом настроил опции менеджера, Петрч может тебя хакнуть даже тоном голоса, хореографией движений своего тела, частотой морганий, статистическим распределением звука в произносимых словах. Так что совет следующий: закрой под майндпринтом все входы, кроме одного – скажем, окна холодного водорода, – и даже его зарезервируй для конкретного использования. Никаких черных ходов с аварийными паролями, тревожными кодами, интерпретаторами визуальных шифров и тому подобного дерьма.
– И в-третьих?
– В-третьих, – вздохнул Пхавиштаврдата, выпрямляясь в кресле и складывая руки на столе, – физическое вмешательство. Оно возможно при непосредственной близости в Глине. «Непосредственная близость» означает в данном случае возможность введения высокомолекулярных модулей в ваш организм, фрай, в течение нескольких секунд. Основы я вам излагал перед атакой на Горпаха. Тогда мы немного импровизировали, эта область не может похвалиться богатой историей практических применений. Критерием остается одно: создание новых, высших структур мозговой коры. С Горпахом, хотя и могло бы показаться иначе, мы поступили мягко. Хард-версия дает на выходе труп – мы сканируем имплант и мозг, не обращая внимания на последствия для организма. Если Петрч пойдет этим путем, не будет никаких задержек, никаких предупреждений, тех статистических четырех секунд на передачу живокриста. Вам ничего не даст, фрай, даже самый строгий мониторинг, самые быстрые сторожевые программы, вы не успеете среагировать. В первой волне ударит высокоэнергетическое аналитическое нано, оно раздвинет вашу кожу, раскрошит кости черепа, откроет мозг – трепанация за миллисекунды. Защититься не удастся. При открытом штурме на уровне нано даже кутрипический Хамелеон не имел бы шансов. Можно лишь пытаться не допустить контакта. Так что нексенотику я бы сказал: не оказывайся в поле его зрения. Для ксенотиков же я разработал макрос для НавигатораXG… Вы меня слушаете, фрай?
– Что?.. А, да. Что это за макрос?
Он называется Hermeneticum и является самым сложным из всех макроопределений Навигатора Фредерика. Формулы его преобразований 4D столь замысловаты, что программа занимает свыше двенадцати гигабайт. Агерре запускает Hermeneticum еще до того, как срастаются живокристы Садов. Внешне никаких видимых эффектов этой операции нет, но лишь потому, что автоматически включилась накладка в Иллюзионе, нивелирующая последствия Ваяния. Так что когда Агерре падает по узкому туннелю в глубь секретного Сада, он видит окутанные тенью стены столь же отчетливо, как и силуэт иллюзионного Петрча впереди, – хотя до Агерре доходит лишь малая доля отраженного от этих стен света, причем по сильно искривленным траекториям. Hermeneticum кромсает окружающее пространство-время. Чтобы защититься от атаки нано, нужно полностью отгородиться от источников потенциальных угроз. Полностью – то есть либо околоангстремовыми фильтрами, либо непроницаемым барьером из материала со сверхмощными молекулярными связями. Ксенотики современных поколений не способны к Ваянию с ангстремовым разрешением. Если поставить столь жесткий Cage/Armour, чтобы ничто не могло через него проникнуть, это было бы фактически мини-Отваяние: ксенотик терял бы всяческий контакт с окружением, закрываясь поистине герметически от всего космоса. Наверняка ему ничто бы не угрожало – так же, как ничто не угрожает трупу. Так что Hermeneticum не герметичен: он остается открытым свету, воздуху и звукам извне, по крайней мере частично – пространство порезано на туннели диаметром на много порядков больше ангстрема. На чем в таком случае основан патент Пхавиштаврдаты? Туннели сворачиваются вокруг ксенотика в плотный кокон, тысячи, миллионы и миллиарды раз, и если что-то – фотон или нанобот – ударяет в него, оно должно преодолеть путь примерно в световой час, прежде чем доберется до тела неспящего. Учитывая, что фронт самого бурного наношторма не достигнет даже одной сотой скорости света, это дает солидный запас безопасности. Одновременно, однако, клиент оказывается обречен на слепоту и глухоту. С первым Пхавиштаврдата справился, введя в алгоритмы крайне сильные «завороты кишок» кокона: перемещения туннелей на N слоев вовне с тактовой частотой 12 герц, каждому из которых предшествует пульсация до четырехсот тысяч «же». Таким образом информация об окружении доходит до Фредерика с менее чем секундной задержкой – хотя столь жестоко извращенная, что требуется сложная ее реинтерпретация посредством импланта, отключенного воспоминанием запаха нагретых солнцем Сардинии волос Карлы Фиоре, чтобы Агерре мог видеть вокруг себя, в неглубокой иллюзионной накладке, полукруглые стены с шершавой фактурой тени, очертания выхода коридора в свете звезд и, наконец, открывающееся перед ним пространство Сада Сферы. С одной стороны, внутренней, выращенной из прозрачного живокриста, так что косая прожилка галактики освещает все помещение, весь лес кутрипических невесомников (сейчас темно-синих), все распластавшееся по стене озеро (сейчас серебряное) и Ивана Петрча SR, уже из Глины, приветствующего Агерре посреди Сада, с широко раскрытыми объятиями (сейчас ангельски белого). Иван что-то говорит, но вне Иллюзиона, так что Агерре его не слышит. Он падает, падает, падает к раскольнику.
И несмотря на свою броню, несмотря на многократные заверения, расчеты, гадания – Примус ОНХ (сейчас в полном сознании) боится, что уже не покинет этот Сад самим собой, что кончит, как Горпах, а может, и еще хуже. Он почти ожидает этого, по крайней мере, подобной попытки со стороны Петрча. Остается лишь надеяться. Какова вероятность, что ученые авгуры Петрча успели по-своему усовершенствовать Габриэлеву технологию индукции шумов в выбранных клетках X. procaryota gleiophyta, и через секунду после приказа Петрча ЭЭГ Агерре выпрямится до нуля? Так было бы… справедливо. Не потому ли Фредерик согласился на это безумное предложение, уединенное тет-а-тет с изменником? Иван протягивает руку, фиолетовые глаза блестят, будто от слез, в свете звезд. Короли сами вершат над собой суд.

19. Страшные ангелы фиолета

– Естественно, мы начали с ближайших к Точке локаций, сейчас мы уже проникли достаточно глубоко в галактику. Эту зону проверили в числе первых.
– Вы обрабатываете их по очереди?
– Уже нет. Мы выделили все экстремумы Горпаха, работаем над ними параллельно. Теперь это лишь вопрос времени.
– Именно. Семь восьмых, что мимо.
– А вот мне снилось, что все-таки нет.
– Тебе… что?
– Снилось, мой дорогой, снилось. Я бы тебе показал свой сон, но свет доберется сюда только через несколько тысяч лет. А там, в созвездии Рака – там взорвутся мои оргазмы и одна обширная депрессия, очень красивая.
Созвездие Рака уже скрывается под «потолком», вращение Сферы выталкивает Млечный Путь за окно Сада.
Агерре инстинктивно сильнее сжимает задний гравитационный узел и отплывает дальше от Петрча.
Иван смотрит на него, иронически улыбаясь, тень от звезд разрезает пополам его лицо, будто маска из гладкой бумаги и темного бархата. На бумаге – фиолетовая клякса глазницы, в бархате – блеск зуба.
– Хотелось бы сейчас увидеть тебя в Глине, – смеется он. (Естественно, он видит лишь иллюзионный фантом, броня Фредерика искажает также образ самого заключенного в ней ксенотика. Ксенотик в броне Hermeneticum виден снаружи как дрожащий монохромный сгусток). – Что за суеверный страх?
– Ты в самом деле выдрал из себя Стража?
– А что, надо сразу его выдирать?.. Думаешь, за чей код я взялся в первую очередь? За свой. За коды Ордена из моего импланта. Я снял печать со Стража, полетел в галактику, прилично выспался…
– Потому что так тебе показало гадание, да?
– Потому что так показало гадание. Имеешь что-то против? А как ты сюда попал?
– Уточняю для ясности: ты перепрограммировал Стража, добавил себе в имплант бустер глиоинтуиции, вламываешься людям в головы, строишь заговор, убиваешь знатную персону, вызываешь раскол, теперь ищешь тайные космосы… Как бы ты сам себя назвал?
– Юберменш?
– Не могу поверить! – Агерре/Иллюзион с отвращением морщится. – Ты же был умным человеком! С чего тебе пришел в голову столь примитивный мем?
– Примитивный мем… Гм… Помнишь девиз «Снов» Лужного? Uni dedit quinque talenta, alii autem duo, alii vero unum. Таланты не розданы справедливо. Люди не равны друг другу. Я говорю не о каких-то моральных соображениях, но о могуществе, способностях, потенциале. Люди не рождаются равными и не равны. До сих пор различия были не настолько велики, чтобы говорить о сверхлюдях, лишь закомплексованные расисты что-то пытались себе безосновательно воображать. Но мы? Разве у нас нет оснований? Скажи, Фред. Пусть тебя не ослепляет история этого слова. Приведи сам любое определение сверхчеловека, и мы в нем поместимся. Это не мегаломания, это факт.
– Пусть даже так. Все равно это только слово.
– Знаю. Но ты сам спросил. Ладно, мы не затем встретились в Глине, чтобы ссориться из-за языка. Могу сделать тебе некое предложение… Когда мы уже войдем в их круг – круг постглиотиков, ты знаешь, о ком я говорю, не делай такую физиономию, – когда мы в него войдем, пусть это останется между нами. Это дело ксенотиков, наших любимых Homines sapiens мы в это не вмешиваем, вот только бедняги смертельно перепугаются. Все должно было быть так: собрался бы Совет, мы обсудили бы вопрос среди своих, Орден бы всем занялся… Никто нам больше не нужен. Впрочем, им даже не добраться до места, если мы сами их туда не Переваяем. Это внутреннее дело ксенотиков. Я предпочел бы повести в этом направлении весь Орден, вместо того, чтобы вызывать раскол, но раз уж так случилось… Подумай над этим, Фред: два с небольшим года назад окончательно развернулись градиенты экономики, и теперь мы намного нужнее им, чем они нам. Независимо от политических различий, разделяющих сегодня SR и ОНХ, независимо от личных претензий – у нас с тобой намного больше общего, чем у тебя с каким-нибудь учителем из Канзаса или крестьянином из Китая. Более того, мы с тобой уже ближе к этим постглиотикам, в какой бы форме они не проявлялись, чем к любым безглийным психозоикам. В чем я пытаюсь тебя убедить, так это в том, что необходимо освободиться от вассальной ментальности. Это мы суверены. Повтори: «Это мы суверены!» – но вместо того, чтобы кричать и хмурить брови, раскольник снова улыбается, снова прячет лицо в тени. Впервые проявляется стампа Петрча: Иван исчезает и возникает снова в нескольких метрах левее, лицом к переместившемуся на пару градусов звездному небу. Временной скачок составлял несколько десятков секунд – но Петрч говорит уже о чем-то совершенно другом: – столь маленькую «щель» в столь большом пространстве? Этот конструкт, – он обводит Сферу широким жестом, – по сути один большой детектор. Сперва лишь пассивное прослушивание и энергетический баланс: не бьет ли тут какой-то скрытый источник, что могло бы означать утечку энергии из внешней системы. Для всех частиц; дольше всего, естественно с нейтрино. Баланс сходится, так что мы начинаем гравиметрию и лазерное исследование. Если гравитационная карта не показывает никаких аномалий, переходим к жесткому обстрелу. Точность должна быть околопланковая, на уровне виртуальных частиц, поскольку нужно прикрыть всю внутренность Сферы, с каждого направления. Импульс за импульсом – стреляем и регистрируем по другую сторону. Если здесь находится вход в Отваянный космос, какой-то из балансов будет отрицательным. Естественно, это тоже отнимает много времени. В сумме полный цикл, в зависимости от размеров экстремума, замыкается за время от ста до двухсот тридцати дней. Так что самое большее через полгода…
– Крайст, Иван! Не неси мне тут чушь о технических подробностях. Мы на пороге войны. О чем, думаешь, я хотел с тобой говорить? Нужно овладеть ситуацией, прежде чем она превратится в стихию.
– Войны?..
– Ты что, окончательно утратил связь с реальностью? Ты воплощаешь в себе страхи половины этих твоих унтерменшей. Вторая половина смотрит на график Доу-Джонса и тоже не особо тебя любит. Что, стирание Стражей и глиоинтуитивные связи уже являются в Societas стандартом? Стоит только этой информации просочиться, и мы всерьез почувствуем, что значит «ксенофобия»! Ведь тебе не это важно, Иван! Подумай хоть немного! Развлекайся гаданиями, если хочешь, пожалуйста, – но не вызывай при этом мировой кризис! Договоримся о какой-то совместной стратегии и…
Петрч уплывает, в переносном и в буквальном смысле. Он явно чересчур засмотрелся в открытый космос, вновь пошла длинная цепочка ассоциаций – что проявляется в бессвязности его поведения, задержки реакции. Когда он в конце концов прерывает Фредерика, то говорит медленно, будто колеблясь – что ему несвойственно, – делая при этом вдохи в неподходящих местах. Ему также не удается сохранять равновесие между силой отдельных узлов своей гравитационной сети, и в итоге он медленно вращается по всем трем осям, полностью потеряв ориентацию относительно Агерре.
– Говоришь, я утратил связь с реальностью? Кризис, говоришь? Стратегия… Только один вопрос, Фред: какое все это будет иметь значение, когда мы откроем их космос?
Агерре бессильно вздыхает.
– Значит, это религия. Ничто мною сказанное тебя не убедит.
– Не знаю. Что ты хочешь сказать?
Агерре/Глина лезет в карман камзола, достает Колоду Лужного и сосредоточенно ее тасует. Раскольник вращается перед ним будто ледяная луна, белизна его одежды, когда ее не покрывает тень, почти ослепляет. Из-за недостатка света имплант автоматически подтянул контраст, и окружающий Фредерика Сад/сад Сферы пробудился к жизни. Искусственная гравитация вращающейся конструкции организует топографию парка. Долину заполняет сверкающий овал озера, берега и склоны зарастают разноцветной гущей кутрипа – только растениями, насколько может оценить с этого расстояния Примус (поперечник камеры составляет свыше ста метров). Но теперь видно, что все это живое, из-под воды пробиваются высокие стебли тростника-нетростника, над ними свешиваются волосатые жгутики с карликовых деревьев, на склонах сражаются друг с другом пальмы с черными листьями… Агерре смотрит на эти джунгли лишнюю секунду, и Арканы выпадают из пальцев. Он быстро хватает их другой рукой, смотрит: Мир.
– Я ничего больше не буду говорить. Делай, что считаешь нужным. – Он копирует в иллюзионную проекцию свой образ из Глины, с картами в руках. Петрч поворачивается спиной к внутренности Сферы и космосу за ней. Агерре демонстративно раздвигает колоду. – И я сделаю… то, что сделаю.
– Ах вот как.
– Да.
– Когда-то я взял бы в такой момент Библию, открыл бы наугад, показал на стих…
– Но сегодня мы в такое уже не верим, так? Тебе не нужна Библия, – он медленно тасует, не глядя на карты. – Смотри на меня.
– Фрай.
– Фрай.
На самом деле, осознает Агерре, в очередной раз перекладывая колоду, я с самого начала знал, так же как с самого начала знал координаты встречи; знал, что именно так все закончится.
Карта. Не глядя.
Иван – лицо в тени, глаза демона не видны – поджал ноги, наклонил голову, руками совершает нервные, лишенные цели и смысла движения. Он не сводит взгляда с Агерре – который тоже не отрываясь смотрит на него.
Карта. Не глядя.
Карта. Не глядя.
За Петрчем в одно мгновение перемещается звездное небо – за Сферой снова пылает косая река Млечного Пути. Под Агерре повернулся сад, серебряное озеро теперь у него над головой. Очередное дрожание стампы раскольника вызывало явно более длительный скачок.
Карта. Иван сует руку в рот, давится, внезапно повернув голову к окну, в его глазах блестят слезы. Агерре не смотрит.
Карта. Не глядя.
Карта… – Крайст… – Не глядя.
Карта. Он смотрит. Перевернутая Отвага.
Как, собственно, пахли ее волосы?..
Никто из них не будет первым, они за это время идеально синхронизировались. Доля секунды после запуска макросов – правил для одинаковых, но противоположно направленных деструкторов, – от Сферы и приросших к ней Садов остается лишь слабый след, редкое облако раскрошенного мощными гравитационными потоками живокриста. Еще мгновение – и этот живокрист уже мчится в скрученные глотки 4D, в которые превратили окрестности интерферирующие между собой Ваяния Агерре и Петрча. Военные скрипты имплантов делят их сражение на тысячные доли секунд. Пять, семь, двенадцать – ксенотиков уже разделяют миллионы километров, и они все дальше друг от друга, короткие быстрые сверхсветовые волны несут их прочь от молниеносно увеличивающейся области безумия пространства-времени. Область растет, поскольку оба преследуют друг друга агрессивными Ваяниями, не имея возможности расставить по пути хотя бы самые примитивные гравиметры – они скорее угадывают свое взаимное положение, не будучи уверенными также в собственном. Макросы слепого разрушения – Squeezer, Pandemonium, InGod'sEye – охватывают все большие фрагменты системы, на вторую секунду они добираются до самого дна четырехмерной долины, и красный гигант начинает терять форму и стабильность.
Теперь уже идет сражение чистой октоморфической энергии и сообразительности ИИ имплантов, которые уравновешивают силы управляемых ими наступательных и оборонительных Ваяний таким образом, чтобы уничтожать противника, не лишая при этом защиты ксенотика-носителя. Агерре ни на что уже не может повлиять, об успехе/поражении заботятся приготовленные на этот случай физиками ОНХ программы; и никогда не будет известно, что конкретно перевесило. Полномасштабный поединок ксенотиков разыгрывается на основе правил fire &amp; forget; никто не увидит гибели побежденного, не воспроизведет полного хода сражения. Просто – внезапно прерывается Ваяние с одной стороны, никто не теснит Cage/Armour уцелевшего, выпрямляется истерзанное пространство-время. Он победил. То есть – выжил.
Фредерик парит в атмосферном сейфе ClosedCircuit2, над его головой сияет маленький красный глазок гиганта; он медленно вращается вокруг вертикальной оси, пытаясь сориентироваться. Он смотрит на карту, которую сжимает в руке: четырехголовый зверь вгрызается в руку хрупкой девушки-ксенотика, другая рука которой занесена для удара; под неполной луной блестит кривое лезвие ятагана, брызжет фиолет из-под клыков чудовища, полные ужаса глаза вглядываются в Агерре.
Он складывает колоду и прячет ее в карман.
Скрипт еще какое-то время продолжает опустошать далекий фрагмент космоса. Наконец он объявляет о завершении процедуры, потребление энергии падает до десяти процентов максокт, и окружающий разум Фредерика туман рассеивается. Примус шумно выдыхает.
В Замке он вызывает секретаря Совета.
– Петрч, вероятно, мертв. Привожу координаты. Кто-то должен туда полететь и нанести на карту его Смерть. Отправь сообщение инквизитору, пусть известит допрашиваемых. Но пока никаких официальных заявлений для прессы. Назначь срок созыва Совета после того, как фрай фон Равенштюк закончит со всеми допросами.
– Слушаю и повинуюсь, – наклоняет голову секретарь. – Прибыл фрай Миазо. Вас также ожидает доктор Шарский, якобы у него «не терпящее отлагательства дело».
– Сейчас.
Он выходит на верхнюю террасу Замка Ordo. Здесь дует порывистый ветер, хлопанье больших знамен почти оглушает Примуса. Он вдыхает холодный воздух, погружаясь в образ разноцветного Агерре-сити. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Затем он возвращается в свое тело.
Агерре запускает Hornpipe, очень сильный, распростертый на сотни тысяч километров, повернутый пастью к звезде. Ваяние начинает интенсивно засасывать материю, строя ее склад в гравитационной петле, в нескольких десятках футов от ксенотика, за стеной твердого Cage. Одновременно Фредерик приводит в действие SpaceSculptor и берет курс на Точку Ферза, прочесывая пространство на мягкой сверхсветовой волне. А поскольку по-настоящему пустое пространство найти нелегко, особенно поблизости от звезд, в жерновах Hornpipe быстро начинают крутиться струи водорода, космической пыли, а также микрометеоров, уже видимых невооруженным глазом. Через минуту туда попадает первый крупный булыжник, картофелеобразное тело величиной с мяч. Агерре поднимает руку с Перстнем Присяги Примуса Ordo Homo Xenogenesis, поворачивает камень в оправе на три четверти и подцепляет его ногтем большого пальца. Аметист с тихим шипением отскакивает, из перстня вырывается облачко едва заметного тумана. Обращенный в противоположную сторону мини-Hornpipe всасывает его и впрыскивает – пробивая ClosedCircuit2 и Cage – в вихрь материи.
Страж (да, именно так они пахли) начинает глубокое физиологическое профилирование, чтобы вывести Агерре на самые низкие из возможных кривые энергопотребления. Фредерик уходит с открытыми глазами под поверхность сознания, его ждет летаргия, возможно, еще более глубокая, чем при полном Ваянии. Что ж, лениво думает он, у него это получается все лучше – убивать ксенотиков. И по все более пустячным причинам. Гадание, майгод! Я предчувствовал, что все кончится гаданием; лишь оно еще могло на него подействовать. Но предчувствовал ли я, на что именно укажет это гадание? Не шло ли все именно к этому – поединку королей? Те ассоциации полностью мной овладели, мне не выбраться за пределы раз установленного шаблона, Виталий поставил точку над «i». Так всегда начинается: с какого-то ничего не значащего сравнения, красивой аналогии, которая с тех пор постоянно посещает твои мысли. И потом ты уже рассуждаешь в симметричных ей формах, очередные шаги становятся все неизбежнее… Каждого ждет его Спираль. В какой момент Иван пересек границу? И существует ли вообще таковая? Я ведь его знал, и – как мне кажется – достаточно хорошо. Он был по существу искренним человеком, не склонным к заговорам, по-настоящему хотел добра, даже здесь приводил именно такие аргументы и апеллировал к чувству солидарности. Но кто сказал, что Спираль не может начинаться с альтруизма или даже с милосердия, любви?.. Почти точно так же я соблазнил Есаду – только ей удалось из Спирали вырваться. Петрч же верил в себя – и, впрочем, справедливо, поскольку не ошибался в том, что касалось глиоинтуиции, могущества ксенотиков, может, также Проекта REVUM. Вот только для него это обернулось не лучшим образом, утверждая в том выборе, который он совершал – и так он шаг за неизбежным шагом скатывался прямо в заговор, убийство, раскол, самое низменное предательство и добровольную одержимость; и ведь ошибки не было, не было! Пришлось бы выйти за собственные пределы. Или слепо довериться какому-нибудь авторитету, и притом такому, которого мы не выбрали ранее себе сами. Или принимать решения случайным образом – но и то с осторожностью, ибо когда ты ксенотик… Надеюсь, стандарт в SR все же не сведется к потрошению Стражей и автоматическим глиогаданиям. А если да? Видно, что смерть Петрча ничего по сути не изменила, тренды не развернутся, политика Societas Rosa не изменится, разве что станет еще более доктринерской. Зачем нам тогда все это было нужно? Удовлетворились, можно сказать… гаданием.
Красный гигант уже не красный. Фредерик минует его по пути к Точке Ферза и на мгновение входит в горизонт событий, открывшийся после дестабилизации звезды. И тогда он видит, что она начала сбрасывать внешние оболочки, растет ее блеск, меняется цвет. В ответ Cage/Armour становится жестче, отворачивая пространство-время с той стороны. Агерре сонно отводит взгляд. Сад пока что состоит исключительно из каркаса одной плоскости, десятка полтора квадратных метров, вращающихся у основания Hornpipe, но он быстро растет. Фредерик наблюдает все сквозь розовый дым неглубоких ассоциаций, мерцание закрываемых и открываемых каркасом звезд наводит на мысли о приступах стампы Петрча – не мерцает ли где-то там на фоне Смерть Петрча, космический лабиринт времени? Возможно, в каком-то более закрученном его ответвлении Иван все еще жив, а еще дальше – живы также Куомо, Габриэль, все ксенотики, прошлые и будущие, объединенные в Смерти; там находятся небеса неспящих (тяжелая от горячей крови голова уже не выдерживает давления бредовых видений Фредерика), где, как в том патетическом стихотворении Лужного:

по лугам живого камня
среди танцующих изваяний
страшные ангелы фиолета

20. Рассвет

– Смотри, светает, – леди Амиэль перегибается через перила балкона, Большой Аттрактор Агерре-сити взрывается ей в лицо миллионом длинных резких теней. – Ты говорил, что никогда…
– Потому что мы так согласовали скорость движения города с вращением планеты, чтобы он оставался всегда перед терминатором, за дневным горизонтом.
Карла оглядывается на Фредерика, который говорит с набитым пирожным ртом, склонившись над столом в позе прожорливого буржуя. Карла заключает его в кадр сложенными в прямоугольник пальцами обеих рук.
– Ха-ха-ха, – морщится Агерре.
– Ад под властью petit bourgeois.
– Почему ад?
– Ты слишком уродлив с этими фиолетовыми выделениями на коже, они размазываются по твоему лицу, а иногда, бывает, коснешься и оставишь такой след, что аж противно. Неужели ничего нельзя с этим сделать?
– Отредактируй меня для себя.
– Не хочу. Я все равно бы помнила, что…
– Отредактируй свою память.
– Спасибо большое.
Он в самом деле уродлив. Карла открыто смотрит на него, опершись спиной о перила. Под ней пропасть в восемьдесят три этажа Агерре-тауэр. Сперва в нем было даже что-то завораживающее, думает она. Как во всех них. Потом одно лишь отвращение. А теперь, под заботливыми крыльями Стража, я вижу лишь эстетическое увечье, металлический скрежет в четвертом такте симфонии. Он мог бы быть красавцем. Что ж, когда-то он им был. Как он тогда говорил? В той деревне на Адриатике, тогда… Кажется, да. Да. Когда я его пригласила на Сардинию. Похоже, я слишком долго с ним танцевала; вероятно, он ударил мне тогда в голову вместе с тем их вином. По сути я мало что помню. Он помнит лучше: деревня, Сардиния, супружество. Может, он в самом деле редактировал себе память? Нет, вряд ли. Но вообще забавно. Ибо если бы тогда он действительно поплыл… Если бы не стал ксенотиком – кем бы он был? Я не знаю того Фреда, его не существует. Но фантазия, грезы – весьма приятны. Мммм, невозможный любовник. О чем он думает, когда так смотрит на меня, смертельно серьезный, замерев на две-три секунды, будто от одного моего вида погружаясь в глубокие Иллюзионы? Карла поправляет полу завязанной на бедре юбки, чтобы виднеющееся из-за горизонта солнце окрасило ее мягкими тенями. Мммм. Он настолько уродлив, что я прекрасно выгляжу рядом с ним, подобный контраст нам только на пользу. Ну и Примус Ordo Homo Xenogenesis – все-таки звучит. Они с Габриэлем любили друг друга. Майгод, Габриэль, почему все должно было быть обязательно так – вдохни и выдохни – так что, может, я переберусь сюда, в Агерре-тауэр, в Агерре-сити, в Глине. И моя кредитная история сразу улучшится. Карла сотворяет черные очки, надвигает их на глаза, смотрит на восток. Это может быть – вдох/выдох – вполне пристойная жизнь. В той фантазии, в тех грезах, он, похоже меня любит. Вернее, помнит себя влюбленного – что и к лучшему. У меня тоже есть воспоминания. И достаточно. Она машинально массирует обнаженные плечи. Но до чего же прекрасен этот невероятный город – наконец-то в лучах солнца. Ну иди, посмотри, пошевели задницей.
– …никогда дважды в одном и том же месте на поверхности планеты, – говорит тем временем Агерре, наливая горячий шоколад. – Речь идет даже не об угрозе Смертями, поскольку до сих пор лишь Тато совершил подобную глупость, но об остатках стампы. Эти маленькие искажения пространства-времени скапливаются в местах долгого пребывания ксенотиков, прицепляясь к гравитационным узлам. Масса человека или здания слишком мала, так что они ориентируются по планете. Поэтому город приходится перемещать. Случается, что здесь пребывает одновременно несколько сотен неспящих – после чего остаются целые заповедники чудес, которые посещают туристы. Траекторию движения АС генерирует случайным образом программа, с учетом топографических ограничений. Период вращения планеты вокруг оси был столь медленным относительно ее обращения вокруг солнца, что мы спокойно поспевали за терминатором. Но эта чертова Смерть Куомо полностью изменила гравитационную карту системы. У нас тут были такие землетрясения, что будь эта планета немного моложе, ты видела бы сейчас целые цепи вулканов, от горизонта до горизонта, громоздящиеся на километры плиты, солнце бы скрылось за тучами пыли…
– Фред, сжалься.
Он замолкает.
Параллельно в его голове все еще воспроизводится в бесконечном цикле запись пятнадцатиминутного скана, который каббалисты Шарского расшифровали на сверхсветовом компе из последних архивов лорда Амиэля – и сквозь идущий от поднесенной ко рту чашки пар Агерре видит Габриэля Пайге и Ивана Петрча, которые входят из коридора в боковой кабинет приватного этажа Агерре-тауэр, погруженные в оживленную дискуссию; слышна музыка, доносится смех людей и ксенотиков.
В этом Иллюзионе глинный только Габриэль – Петрч, естественно, лишь приватный фантом, иллюзионный вдвойне. (Для цифровых онтологов настали тяжелые времена.) Вместе с собеседниками воспроизводится вся записанная обстановка; Агерре находится не столько в своей столовой, сколько в слегка эшеровской помеси столовой и того кабинета. Все это идет в иерархии Personal, так что Карла, естественно, ни о чем не догадывается. Агерре раз за разом воспроизводит запись, с тех пор как получил вскрытые файлы. Он ничего ей не сказал – но каждый раз глядя на нее, борется с этим желанием и с чувством вины (от которого у Стража нет ингибитора). И потому прячется за абсурдные тирады, неуклюжие шутки – или попросту упорно молчит.
– …когда мы говорили о Проекте SWING, – разглагольствует фрай Иван Петрч ОНХ. – Так в чем дело? Не понимаю.
Габриэль качает головой.
– Свингеры лишь наблюдают и считают. Вы планируете вмешательство.
– Не понимаю! – Петрч воздевает руки над головой. – У тебя претензии, что мы держали все в тайне? Мы держали это в тайне от всех! Сразу начались бы политические торги, паника в прессе, будто мы якобы «играем в Бога», какие-нибудь армагеддонические прогнозы, ксенотик высморкаться не может без того, чтобы не «нарушить равновесие вселенной». Это паранойя.
– Ты меня не слушаешь, Иван, – лорд Амиэль подтягивает широкие рукава, складывает руки на груди и вскользь смотрит на разноцветную ночь АС. – Ты говоришь, что эта программа уже закончила работу, что вы все посчитали и теперь ищете проходы в Отваяния в указанных локациях. Скажи, разве уже сам этот поиск не означает активных исследований, обстрелов потоками высокоэнергетических частиц? Допустим, вы правы – разве на их месте ты не поставил бы «у входа» стены сверхчувствительные детекторы? Они уже будут знать. Но вы хотите пойти дальше и вслепую вспороть Ваяние «входа»! Как думаешь, какова будет реакция постглиотиков, когда вы начнете разрушать их космос?
– Я же говорил – в панику удариться легче всего, – морщится Иван.
Габриэль громит его взглядом.
– Может, вы поверите хотя бы собственным прогнозам? Если это должно стать объяснением silentium universi, и вы заглядываете столь далеко в прошлое, то крайне маловероятно, что никто прежде не пытался войти в те тайные космосы. И как, остались от наших предшественников какие-то следы? Или, может, их засосало?
– Ты попросту боишься.
– А ты нет? Ты нет? Ведь если вы правы насчет тех аномалий в гравитационной структуре Млечного Пути…
– Правы. Они существуют. Кто-то Отваял фрагменты нашей вселенной.
– Может, Отваял, а может, и нет. Именно это я с самого начала пытаюсь тебе объяснить: у тебя слишком мало данных для столь далеко идущих выводов, и тем более для принятия на их основе решений о потенциально столь опасных действиях. Эти аномалии, если я правильно понимаю предпосылки Проекта REVUM, возможно, имеют иное объяснение. Возмущения движения могут быть вызваны не только изъятием масс, но также их добавлением.
Петрч, проходящий тем временем через разные фазы рассеянности и внешне уже почти не обращающий внимания на лорда Амиэля, поворачивается к нему и замирает на середине жеста, хмуря брови.
– Что ты, собственно, предлагаешь? Creatio ex nihilo?
– Най, – Габриэль на мгновение колеблется. – Я недавно проводил кое-какие исследования глиофитов… Признаюсь, REVUM дал мне повод для размышлений, причем даже больше, чем вам. Почему вы не подумали о другой стороне медали?
– Какой другой стороне?
– О том, что мы, наша вселенная – Отваяние изначальной вселенной постглиотиков. Это вполне объясняет аномалии, как места периодических утечек из нее.
– И где они? – насмехается Петрч. – Эти постглиотики? Если они Отваялись в наш космос? Гм?
– Посмотри в зеркало.
– Что?
– Вы носите их в себе. Моя гипотеза объясняет больше, чем ваша, в том числе все парадоксы, связанные с происхождением глии. Как получилось так, что она наличествует на разных планетах, один и тот же организм во всей вселенной?
– Ах, ультраконвергенция…
– Одно не исключает другого. Так может происходить до бесконечности: некоторые из аномалий фактически могут вести в «низшие» космосы. А мы находимся где-то посредине.
Иван качает головой.
– Какое-то гребаное дерево вселенных. Перегибаешь, Габриэль.
– Возможно. Если, однако, я прав… Насколько ты готов рискнуть? Ты разрываешь Устье, и посреди Млечного Пути взрывается Вселенная Глиофитов. И вы сами определили причину, по которой они бегут в собственные космосы: война. Ты можешь вообще представить войну, ведущуюся постглиотиками в масштабах вселенных? Мы внезапно окажемся на линии фронта. Расстояния нас не спасут, ведь даже для вас скорость света не предел. Вероятнее всего, нас раздавят одним макроопределением своего WarMaster'а, – Пайге глубоко вздыхает. – Возможно, я ошибаюсь, и принимаю это во внимание. Возможно, я не прав. Вероятность один к пяти. Или даже один к двадцати. Пожалуйста. Но допускаете ли вы возможность ошибки? Ведь стопроцентной уверенности у вас нет. В такой ситуации идти на подобный риск – чистое безумие.
Петрч ходит вдоль стены, левой рукой гладит мебель, открывает и закрывает ящики стола, мельком в них заглядывая, правой отмахивается от Габриэля, не глядя на него и строя замысловатые гримасы.
– Вот только я полностью уверен, – бормочет он.
– Что, снова гадание? Тогда подумай вот над чем: межклеточные импульсы в глие нульвременные, расстояние не играет роли – так что не существует и значения, из какой и в какую вселенную попала информация. Ваяние не является преградой.
Петрч смотрит на него.
– Что ты хочешь этим сказать?
Лорд Амиэль качает головой, разводит руками (рукава халата скрывают его ладони).
– Мне очень жаль, Иван, но у меня нет выхода, я должен сообщить Агерре.
– Майгод, ты же знаешь, что это лишь приведет к расколу и даст новые аргументы ксенофобам на Земле. Ничего хорошего от этого не будет.
Габриэль теряет самообладание.
– Да что ты тут мне святого из себя изображаешь! Ты решился на раскол, строя за спиной Ордена глиокомпьютеры. Теперь жди последствий. Это не игра, в которой в любой момент можно отмотать на пять сцен назад.
Петрч пожимает плечами и закрывает связь.
Лорд Амиэль еще какое-то время стоит у окна, уставившись пустым взглядом в ночь. Потом со вздохом садится в кожаное кресло у стеллажа, спиной к двери, нервно кутаясь в просторный халат, и обреченно машет рукой. Откинув голову на спинку кресла, он закрывает глаза. И когда начинает ругаться – Агерре не ждет итога этих молитв и выходит из Иллюзиона до того, как в дверях появляется Хамелеон.
С балкона бьет резкий свет, тень вдовы тянется до самого стола. Взгляд и мысли Фредерика на несколько секунд задерживаются на обтянутом гладкой материей юбки изгибе бедра Карлы. Неспособный к сексуальному возбуждению под ограничительными программами Стража, он тонет в море эстетических ассоциаций, порой весьма эксцентричных.
Фредерик забирает обе чашки с шоколадом, еще теплым, и выходит на балкон. Иллюзионную чашку подает Карле. Леди Амиэль благодарит и указывает ею на бетховеновский восход солнца.
– Иногда оно все-таки стоит того.
Агерре поднимает свою чашку. Они чокаются фарфором в пародии на тост.
– Аллилуйя.
Внимание Агерре привлекает свежее фиолетовое пятно на тыльной стороне его руки. Вместо того чтобы выпить шоколад, он слизывает языком выделившуюся слизь. Да. В моих жилах, в моих генах, в моем мозгу. Мы глиотики в энном поколении. Живые кладбища.
Теперь уже в любое мгновение, в любую секунду… Один к семи, самое позднее через полгода. Конец света. Или, во всяком случае – Война. Заря новой эры.
К нему все еще пытаются пробиться по высокоприоритетной связи Миазо и фон Равенштюк. Он не обращает на них внимания, ему не хочется даже думать, по какому поводу они звонят.
Достает из кармана колоду Лужного, переворачивает картинками вниз и вытаскивает карту. Но не смотрит.
Через Большой Аттрактор движутся автоматические транспортеры Города Хаоса, каждый с тенью, будто траурная процессия. Несколько низких дорожек живокриста пересекают солнечный диск, идущие по ним тают в его сиянии, будто восковые фигурки. В небе гаснут последние звезды, блекнет кольцо. Волосы Карлы снова пахнут горячим песком.
– Adagio grandioso. All'antico. Чувствуешь, Фред?
Он сжимает карту в потеющей глией ладони. В другой дрожит чашка.
Агерре медленно врастает в рассвет.
Июнь-ноябрь 2000 

Глаз чудовища
(Перевод Кирилла Плешкова )

Рубка походила на тронный зал. В стеклах мертвых экранов, словно в зеркалах, Пиркс увидел себя. (…) На возвышении стояли вызывающие уважение своими размерами кресла пилотов, раскидистые, с широкими сиденьями, принимающими форму человеческого тела, – в них погружаешься по грудь. (…) Пенопластовая прокладка поручней истлела от старости. Вычислители – таких Пиркс еще не видывал. Их создатель, наверное, души не чаял в кафедральных оргáнах. Циферблатов на пульте было полным-полно: требовалась сотня глаз, чтобы наблюдать за всеми сразу. Он медленно повернулся. Переводя взгляд со стены на стену, он видел хитросплетения латаных кабелей, изъеденные коррозией изоляционные плиты, отполированные прикосновениями рук стальные штурвалы для ручного задраивания герметических переборок, поблекшую краску на приборах противопожарной защиты. Все было такое запыленное, такое старое…
Станислав Лем. Терминус (пер. Е. Вайсброта) 

КАРКУЛЯША ОБЕШУШЕЛ
ШПАШИША БОЖИША
Станислав Лем. Звездные дневники. (пер. Е. Вайсброта) 

1. Бунт

Через три дня после того, как «Бегемот V» покинул орбиту Марса, пришло переданное кодом Морзе предупреждение о приближающейся солнечной буре. Навигатор рассчитал новую траекторию, позволявшую вовремя уйти в пояс астероидов и защитить корабль каменной массой; затем нам предстояло догнать Юпитер на той же самой эллиптической орбите, после дополнительного разгона. Атомный реактор, старая лунная модель, отлично справлялся со своей задачей, впрочем, «Бегемот» располагал запасом топлива для четырех разгонов до курсовой скорости. Уже после смены курса Навигатор обнаружил, что в расчеты вкралась ошибка. Разобрав вместе с Инженером и Электронщиком бортовой калькулятор, он нашел на свежепропаянных схемах обгоревшие клочья волос и шарики не то пыли, не то шерсти. Естественно, то была вина Электронщика, который напился в увольнении на деймосской базе и, мучимый похмельем в невесомости, не проследил за техниками, присланными для планового ремонта с марсианской верфи. Нужно было срочно провести новые расчеты столь неудачно выставленного вектора. Капитан, Навигатор и Первый пилот проторчали над ними всю ночную вахту. Вычищенный калькулятор для разнообразия перегрелся; Электронщик собственноручно обкладывал раскаленные вакуумные лампы машинного мозга тряпками с сухим льдом, больно при этом обжегшись. С этими ожогами пришел ко мне. Я дал ему мазь и забинтовал руки. Теперь он уже точно будет ни на что не годен.
На следующий день мы пятнадцать минут разгонялись при одном «же» и несколько раз на более мощной тяге, но более короткими рывками. Я оставался в койке, читая полученную с Деймоса профессиональную прессу, пока у меня не онемело плечо. К вечеру мы уже легли на новый курс, снова в невесомости. В кают-компании, полутемной от вяло засасываемого разболтанными вентиляторами сигаретного дыма, мы обсуждали за ужином новости о войне. Советский Союз уже закрыл свои станции и перевалочные пункты для кораблей под западными флагами; на Деймосе говорили о предупредительных лазерных обстрелах и даже о диверсии на каких-то хранилищах кислорода у горы Олимп. Кто мог бы ее там устроить? Стороны обвиняли друг друга. Радист утверждал, что после в эфир уже не пошло ничего нового, впрочем, Луна-один перестала передавать политические бюллетени. Он долго объяснял Второму пилоту, почему нашу компанию не должны волновать эти пертурбации. За ужином появился также Пассажир, обычно просивший доставлять еду в каюту. Я пытался вовлечь его в разговор, но он отвечал односложно, возможно, в самом деле от робости. У него паспорт Западной Германии, и он платит наличными. Первый пилот заявлял, будто опознает у него акцент африканера. И уж определенно Пассажир выделялся среди нас, бледных космических червяков, своей кожей – смуглый и в резких морщинах от солнца. Однако с едой в невесомости он прекрасно справлялся. И курил «мальборо».
Капитан позвал меня в рубку – он хотел, чтобы я рассчитал силу бури и оценил угрозу здоровью команды. Когда я пришел, в рубке никого не было. На экранах серебрились звезды, на боковом кормовом мониторе светилось маленькое Солнце, ползли справа налево смолистыми полосами тени. На панелях управления мигали тысячи огоньков; мне так и не удалось запомнить, о чем сообщает какая лампочка, и наверняка именно потому меня столь успокаивает этот вид, вид и тишина рулевой рубки, отмеряемая механическим пульсом массивных калькуляционных циферблатов. Тишину нарушал также шелест бумаг с расчетами Навигатора, прикрепленных металлической клипсой к корпусу электронного мозга, где на месте снятой крышки поставили три вентилятора, чтобы охлаждать внутренности мыслящей машины. Шедший оттуда поток воздуха медленно развернул меня кругом, и мне почудилась обезьянья фигура, прячущаяся в тени за шкафами с астрографическими и фотограмметрическими картами, – большой железный болван, нечеловеческая туша на гидравлических ногах. А, так это не человек, а человекоподобный автомат, тот самый мегаваттный Марабу, которого Капитан забрал за неоплаченные долги у горнодобывающей компании с Меркурия. Включен? Выключен? Я думал, что мы держим его где-то в верхних внутренних трюмах. Огненный глаз медленно пульсировал над выступающим из-под пурпурной хромово-корундовой нагрудной плиты автомата дулом лазера – значит, включен. Услышав за спиной скрип шестерен курсового циферблата, я оглянулся. Висевший у циферблата Капитан перелистывал астрометрические таблицы, то и дело заглядывая в расчеты Навигатора.
– Зачем он тут, Капитан? – спросил я, показывая на Марабу.
Капитан лишь приложил палец к губам.
Я отдал ему расчеты излучения (весьма пессимистичные) и вернулся к себе, размышляя и над Марабу, и над поведением Капитана, и над текущим положением «Бегемота», которое вдруг, будто в короткой вспышке ауры таинственности, показалось мне странным и еще более тревожным.
Корабль скрежетал, свистел, гудел, и все это отдавалось долгим эхом в его металлических костях, как всегда после серии разгонов – я постоянно пробуждался от неглубокого сна. В конце концов оказалось, что я вообще не могу заснуть. Натянув две пары носков, я взял термос с церерским самогоном и постучался к Радисту.
Он долго протирал куском замши толстые стекла очков.
– На страже?
– Если уж у Капитана появились такие причины…
Мы разбирали ситуацию на составляющие в желтом свете голой лампочки, потягивая через соломинки холодный алкоголь и глядя на мерцающие на черно-белом экране-иллюминаторе звезды.
– Может, Пассажира…
– Но – к астероидам? Что там, шахтеры какие-то по курсу?
– В таком случае – из-за этой войны.
– Гм…
Радист схватился за чугунный тавр койки и подтянулся под потолок, к полке со старыми альманахами и каталогами. Найдя толстый том, подвесил его перед собой в воздухе и начал медленно листать, подобрав под себя ноги.
– Ага. Ну да, – он показал мне схемы систем нашего калькулятора. Я ничего не понял. Он кивал головой, уже слегка опьянев. – Удалось бы. Наверное. Такая авария-ошибка.
Затем мы размышляли вплоть до дна термоса, кто и зачем мог бы устроить диверсию главному мозгу «Бегемота V», чтобы увести грузовик с курса на системную свалку. В любом случае, диверсанту пришлось бы сперва предвидеть солнечную бурю.
– Какой у нас груз?
– В основном биомасса для юпитерианских поселений.
– И кто бы на нее позарился?
Был уже час перед первой вахтой. Радист сонно улыбался, будто медитирующий Будда, у меня немели ступни, и я, зевая, массировал ноги.
– Пираты! – хихикал Радист, и капельки слюны или самогона дрожали на его усах. – Космические пираты!
Я в этом сомневался.
На следующий день после завтрака Капитан собрал на совещание команду, то есть всех, кроме Пассажира, однако не явились ни Навигатор, ни Электронщик. Электронщик наверняка спал после обезболивающих таблеток, но Навигатор, оказывается, тоже сослался на болезнь – о которой он не соизволил мне сообщить. Сразу же после я отправился к нему, но он не желал открывать, запершись в каюте изнутри и не отвечая на вызовы через динамик. Все это выглядело очень странно.
Я снова заглянул к Радисту. Делать ему было особо нечего, поскольку гул Солнца уже заглушал всю дальнюю связь, и он сортировал старые радиограммы. Радиорубка выложена толстым слоем звукоизоляции, даже протяжные стоны металла корпуса сюда не доходят. В тесном помещении воняло гнилой резиной.
Радист закрыл дверь и выключил звуковую систему.
– Я с утра об этом думал, – понизив голос, сказал он. – Мы ведь получаем эти контейнеры по фрахтовой декларации, сами содержимое не проверяем, да и как? Солнечные бури происходят не совсем случайно, но по некоторому вероятностному календарю, есть периоды меньшей и большей опасности. А в данный момент мы находимся на вершине одиннадцатилетнего солнечного цикла. Уже довольно давно на экваторе Солнца группируются большие пятна. Первый выброс массы из короны случился две недели назад, в астрономических обсерваториях выставили тревожные вахты. Теперь пошла вспышка от выброса с температурой в пятьдесят-шестьдесят миллионов кельвинов, как в видимом спектре, так и в рентгеновском и гамма. На Земле любуются прекрасными сияниями. Радиосвязь там полностью заглушена, подожжена ионосфера, пояса Ван Аллена смелó, половину спутников поджарило, любое железо индуцирует ток. Так что они отрезаны. А в поясе астероидов десятки, а может, уже и сотни частных поселений, зачастую просто загерметизированных пещер – лучшего места для перегрузки контрабанды в космосе не найти. Об этом ходят слухи в портах, сплетни на радиоволнах.
– Но даже если он столь хитроумно приведет нас к своему тайнику среди планетоидов – как он сможет что-то перегрузить без нашего ведома? И вообще проделать это с нами на борту?
– В том-то и дело, – Радист наклонился ко мне, нарушив вертикальное положение. – Ты ел яичницу? Я все выплюнул! Чай кипячу у себя на спиртовке. У меня есть немного сухарей и консервированной говядины.
– Это уже какая-то паранойя! – возмутился я, а затем, почесав коротко остриженный затылок, поинтересовался: – Гм… а кто сегодня готовит?
– Инженер.
Мы состроили несерьезные лица и тут же рассмеялись.
– Знаю, знаю, – он развел руками. – После нескольких недель в рейсе с каждым такое бывает. Команда «Калигулы», говорят, каждый час делала анализы крови, убежденная, что к ним проник некий таинственный вирус, а на «Юстине XI» устраивали регулярные допросы и пытки; черт его знает, не тем ли же самым кончила «Санта Клара».
– Нужно как-то разрядить обстановку. Мы с Капитаном и Первым пилотом знаем друг друга уже много лет, но остальные…
– Да-да, брат против брата, и нарастающий страх в тиши ночных вахт, тень заговора в звездах на экране…
– Сейчас мы все разделимся, и начнется…
– Тихо!
– Что?
Радист наклонил голову, прислушиваясь. Я напряг слух – ничего. Он подплыл к двери, повернул колесо винтового запора, толкнул – раздался протяжный, то и дело захлебывающийся вой сирены ручной тревоги. Автоматическая тревога означала бы разгерметизацию корабля или угрожающую жизни аварию реактора; ручную тревогу мог включить только командир, его заместитель или вахтенный офицер. Мы помчались в рулевую рубку, натыкаясь на стены, углы и обнаженные челюсти переборок. Забрызганные старой краской тревожные лампы мигали красным и желтым, а где-то в потрохах «Бегемота», в машинном отделении или на сцепках креплений контейнеров, металл грубо терся о металл, генерируя визг и писк, от которых истерически содрогалась туша корабля. В командном коридоре мы столкнулись с Электронщиком – с превратившимися в бесполезные комья бинтов руками он застрял в узком месте, растопырив конечности, будто пораженная током морская звезда. Радист потащил его за подтяжки.
В рулевой рубке мы застали обоих пилотов; пристегнутые противоперегрузочными ремнями к высоким креслам, они наблюдали за изображениями на главных экранах. Освещение в кабине было выключено, свет исходил только от распределительных пультов и звезд на экранах. Я на ощупь пристегнулся к креслу слева.
– Где Капитан?
– Там, – ответил Первый пилот, показывая трубкой на верхний экран. Кто-то тем временем выключил сирену, и я услышал вырвавшийся из их легких тяжелый вздох, свидетельствовавший о немалом облегчении или столь же немалом напряжении. На экранах виднелась освещенная солнцем оболочка «Бегемота V», и там, в космической пустоте, гнались друг за другом человек, человек и машина.
«Бегемот V» – грузовой корабль класса «Помпеи», построенный на основе массовиков-толкателей прошлого века, то есть основная партия товара не размещается во внутренних трюмах, но корабль толкает ее перед собой. Из-за профиля противометеоритной защиты и стандарта сцепок, которые должны удерживать груз даже при векторе ускорения в двадцать «же», притом прилагаемого в самых разнообразных направлениях, вся конструкция напоминает толстый автоматный патрон или обрезанную на две трети сигару. С нынешним грузом «Бегемот» имел в длину триста девяносто семь метров, из которых свыше трехсот составляли контейнеры; за ними, под креплениями и кольцами антенн, скрывался корпус самого «Бегемота» (сто тридцать пять тысяч метрических тонн массы покоя), завершавшийся готической путаницей труб, резервуаров, радиаторов и дюз. Противоположный конец корабля венчали экраны противометеоритной защиты, которые меняли каждый раз перед сходом с портовой орбиты, в зависимости от предполагаемой траектории полета. Команды обычно размещают на их черных дисках характерные для того или иного корабля пиктограммы. Мы со времен катастроф на Ио рисовали белую башку одноглазого снеговика.
От этого снеговика (невидимого) к выгнутым в форме эллипса дюзам (видимым лишь частично), по контейнерам и связывавшим их регулировочным тросам тяжелой, неестественной поступью магнитных башмаков перемещались три силуэта. За ними в сторону правого борта ползли большие пятна теней. Силуэт посередине не имел головы и бежал быстрее всех. Мы молча наблюдали за погоней, не в силах что-либо сделать и что-либо сказать. Второй пилот мог лишь пытаться подстраивать резкость и приближение картинки с камеры на кормовом телетакторе. Ближе, дальше, ближе, дальше.
Черно-белые кадры рассказывали историю беззвучного спринта в смоле. Убегал Навигатор, за ним бежал Марабу, а за Марабу – Капитан. Помню, я сразу подумал – Навигатор убегает. Хотя могло быть и иначе, все могли убегать от чего-то другого, невидимого, или все могли что-то преследовать. Но последние дни, их атмосфера, разговоры с Радистом и мои собственные догадки внушили мне столько подозрений и страхов, что не осталось сомнений – вот почему он заперся в каюте!
Марабу неумолимо настигал Навигатора, расстояние уменьшалось с каждым прыжком автомата. Навигатор обернулся – что в тяжелом космическом скафандре требует движения почти всем туловищем, – после чего выключил магниты, и на следующем же шаге его отбросило от металла в космос под углом в тридцать градусов. Только теперь для меня стал очевидным весь абсурд этой погони: куда можно сбежать с космического корабля на середине рейса между планетами, которые разделяет почти миллиард километров? А если Навигатор в самом деле хотел сбежать окончательно и бесповоротно, он мог в любой момент открыть шлем. Что тогда? У него где-то тут спрятана собственная карманная яхта? Мы с Радистом переглянулись.
Навигатор удалялся от «Бегемота» с постоянной скоростью; циферблат бокового радара показывал 35, 38, 40, 43 метра.
Когда стрелка дошла до 55, произошли одновременно два события: Навигатор внезапно изменил направление вектора полета, а Марабу стартовал к нему, таща за собой закрепленный на ребре гидравлической системы трос. Все так же происходило в полной тишине, черно-белый кадр за кадром.
Человек в светлом скафандре и темно-серая машина разминулись на несколько метров. Марабу, видимо, снова выстрелил из внутреннего сопла, поскольку тут же свернул следом за Навигатором – и налетел на него с широко распростертыми лапами, врезавшись в туловище безголовым бронированным торсом и едва не раздавив человека в объятиях. Трос натянулся. У другого его конца на ребре стоял Капитан.
Марабу выстрелил в третий раз и повернул вместе с отловленным Навигатором к «Бегемоту». Капитан медленно наматывал трос на руку. Прежняя спешка и напряжение бесследно исчезли; все закончилось.
Все – но что именно?
Второй пилот показывал что-то на верхнем графическом экране. Там рассчитывались замысловатые траектории. Я вспомнил внезапную перемену вектора Навигатора. Главная траектория шла именно от той дельты. Зная массу Навигатора в скафандре и последующий вектор его ускорения, можно рассчитать движение отброшенной массы – но если она была настолько мала, что мы вообще не заметили ее на экранах, сколь велика будет ее составляющая скорости? Я подплыл ближе к экрану.
Первый пилот громко продул чубук, нарушив тишину.
– Он стрельнул из сигнального пистолета.
Позади главной траектории каждые три секунды обновлялись пучки шедших по касательной кривых. Я ткнул пальцем в монитор.
– Зачем это?
Первый пилот махнул трубкой в сторону Радиста.
– Даже если бы он сейчас сумел добраться до радио, что толку?
Радист потер усы.
– Он зарядил пистолет радиобуем. Да? Он знал, что Капитан за ним придет, и поставил таймер с большим опережением, для надежности.
– Буем?
Радист показал на пальцах.
– Вот такой, не больше. Я тебе не показывал? Выпустит солнечную завесу и начнет передавать. Наверняка шифром.
Я снова повернулся к главным экранам. Марабу с Навигатором уже приземлился на обшивку корабля; автомат вел Навигатора к шлюзу, обмотав тросом его туловище. Капитан шагал следом за ними. «Бегемот V» тем временем развернулся вдоль продольной оси настолько, что из-под горизонта корабля выплыла – будто океанский прибой – волна абсолютной тьмы; все трое маршировали в ее мрак. Над ними предостерегающе мерцали звезды.
– Не перехватим, – объявил Второй пилот, и все рисунки траекторий погасли.
Я оглянулся, услышав ритмичный грохот – Электронщик колотил забинтованными руками по подголовнику кресла перед собой. Лицо его искажала уродливая, полная ярости маска – я никогда еще его таким не видел. Навигатор устроил диверсию нашему калькулятору, а теперь отправил сообщникам секретное сообщение. Мы находились в состоянии войны, одни в космической пустоте, в миллионах километров от какого-либо спасения, отрезанные от человечества, среди ураганного рева Солнца, с врагом на борту.

II. Заседание

В два часа по бортовому времени всех созвали на собрание в библиотеке. Навигатор занял место под стеллажом с картами неба, где он обычно сидел. Первый пилот пристегнул его к креслу, а потом еще связал ему руки за спиной, за высокой спинкой, после чего уселся под полками по соседству и, по-совиному поглядывая на пленника, начал чистить свою трубку, уже десять раз как почищенную. Остальная команда отплыла к противоположной стене, под потолок; лишь Капитан опустился в свое кресло. Явился также Пассажир, в новом костюме с резиновыми манжетами, в шерстяных носках. На вахте никого не оставили, корабль шел под управлением автоматов.
Закрепленные холщовыми ремнями книги шуршали и шелестели под вентиляционной тягой, стуча и грохоча перемещающимися массами бумаги при малейшем изменении вектора «Бегемота», а также вследствие его перемещения между солнцем и тенью. Какое-то время мы не слышали никаких других звуков.
Капитан не сводил взгляда с Навигатора; все мы не сводили взгляда с Навигатора. Тот, с по-детски обиженным выражением на опухшем лице, ерзал в кресле, блуждая глазами по корешкам книг, будто пытался прочитать их названия и имена авторов, что было попросту невозможно. Свет в библиотеке традиционно был приглушен вчетверо; для чтения здесь зажигались точечные лампы большой мощности. Кто-то – Инженер или Второй пилот – включил такую лампочку и, будто для забавы повертев туда-сюда лучом света, нацелил его в лицо Навигатора.
Лишь после этого в библиотеке полностью изменилась атмосфера; все зашевелились, не двигаясь с места – ибо это был допрос, речь уже шла о вине и наказании, и Навигатор тоже это понял, опустив голову на грудь, на расстегнутую клетчатую рубашку, жмурясь и прячась за гривой светлых волос от яркого света, придававшего им розовато-серебристый оттенок. Он был молод, чуть ли не моложе нас всех, не считая Второго пилота.
– Погасите! – простонал он.
Мне сразу же стало стыдно. Вот так все начинается, подумал я, на всех тех кораблях, о которых доходят потом лишь страшные слухи, – наверняка все началось именно так.
– Погаси, – буркнул я Радисту.
Капитан поднял руку.
– Сейчас не время для жалости доброго доктора, – сказал он громче, чем требовалось.
– Пусть скажет, кто ему платит! – вдруг взорвался Второй пилот.
Навигатор взглянул на него против света, моргая слезящимися глазами.
– Кто мне платит? – пискнул он и тут же хрипло откашлялся, испугавшись девчачьего тембра собственного голоса.
Капитан подтянул рукава кирпичного цвета свитера, обнажив волосатые руки, а когда он еще и слегка наклонился к связанному Навигатору, все мы наверняка подумали одно и то же: как он сейчас примется за физическую работу, за ручную обработку допрашиваемого – возьмет его в свои жилистые лапы наш Капитан, сдавит и выжмет из изменника все грехи и секреты.
Книжная закладка с табличкой угловых коэффициентов медленно дрейфует между Навигатором и Капитаном.
Спрашивает Капитан:
– Зачем ты испортил калькулятор?
Отвечает Навигатор:
– Я не портил!
Спрашивает Капитан:
– Зачем испортил?
Отвечает Навигатор:
– Он же работает!
– Потому что мы его починили.
– Не в том было дело!
– А в чем?
– А кто вам сказал, что курс неверный? Я!
– Ты сам его сперва считал на нашем бортовом мозге.
– И верно посчитал. А поправки были потом, когда мы уже разложили его на составляющие.
– Так ты специально сообщил неверный курс? Зачем?
– Не неверный, только такой, чтобы… Ничего бы ведь не случилось! Буря, машины всегда портятся, никто бы и внимания не обратил! Но вы, Капитан, сразу же начали подозревать самое худшее, проверять старые ленты и распечатки, роботов посылать. Зачем? Для чего? Что с того толку? Все прошло бы гладко, мы вышли бы на орбиту Юпитера, может, с двухнедельным опозданием, пару дней подождали бы в тени, разведали бы свалки, никому бы ничего…
– Какие свалки?
– Ну… А впрочем, сами увидите.
– Что увидим?
– Только меня уже наверняка теперь туда не пустите?
– Что увидим?
Навигатор что-то бормочет себе под нос. Капитан спрашивает:
– Что увидим? Громче!
– Астроманта!
Кто-то слева (Инженер?) шипит сквозь зубы. И добавляет:
– Чушь!
Я смотрю на Радиста. Он дает мне взглядом знак молчать.
Капитан долго думает.
Навигатор:
– Да развяжите же меня наконец! Не придуривайтесь! Сколько мы вместе летаем? Год? Скоро год! Что я вам сделал? Убил кого-то или что?
– Калькулятор испортил! – взрывается Первый Пилот. – Полет саботировал!
– Вовсе нет! Но даже если и да – то что? Посчитайте ущерб, и – какой там закон? Штраф? Вычет из жалования? Люди добрые!
Он прав. На корабле во время рейса (то есть за пределами самой высокой стояночной орбиты) действуют законы порта регистрации, а «Бегемот V», как и большинство коммерческих кораблей, зарегистрирован на Луне, под флагом женевского протектората, по тамошнему законодательству. Для нас действовал уголовный, гражданский и торговый кодекс Швейцарии, с лунными поправками.
Капитан:
– Идет война. Ты действовал не один. Кому было сообщение? Советам? Что ты там им передаешь?
Навигатор молчит, сжав губы. Капитан:
– Координаты? Знаешь координаты? Должен знать, поскольку сознательно изменил курс в калькуляторе.
– Все равно вы ничего уже не сделаете. Гравитационные кривые не перепрыгнуть силой воли, Капитан, не вытянуть вдруг пять «же». Математика околосолнечного космоплавания не знает жалости: либо мы придерживаемся траектории, либо не успеваем защититься от пика бури. Сами же знаете, – он почти выпячивает грудь. – Ничего вы не сделаете. К чему этот театр? Так или иначе, мы летим по единственной возможной касательной.
Капитан все еще считает что-то в уме.
– Ты уже знал, что выдал себя. И потому сообщил им координаты, чтобы тебя отсюда забрали. Но ведь во время бури тебя не забрать, сигнал от буя дойдет уже после пика, когда очистится эфир; к тому времени мы давно отсюда улетим. И все же ты выстрелил буй, будучи уверенным, что «Бегемот» останется там еще долго после бури. Почему? Что такое должно случиться?
Навигатор жмурится, трет подбородком о рубашку.
– Кто прилетит? – спрашивает Капитан. – На чем? Сколько их? Что им нужно – только ты?
– Не знаю!
– На что ты рассчитывал?
– Что он хотя бы отсюда услышит…
– Кто?
– Он.
Фыркнув, Первый пилот разворачивается в воздухе и покидает библиотеку. Навигатор пожимает плечами.
Капитан кладет руки на подлокотники кресла, что в невесомости имеет противоположный смысл: нужно за что-то схватиться, чтобы оттолкнуться.
– Не хочешь еще что-нибудь нам сказать, прежде чем мы решим, что с тобой делать?
– Я никому не сделал ничего плохого, – он медлит. – Простите.
Мы по очереди выходим.
– Шпион, – громко говорит Второй пилот, и Навигатор уже не возражает. Он смотрит на нас, сгорбившись, с вывернутыми руками, варварски связанный посреди библиотеки.
Только что мы вместе с ним ели и шутили. Я вздрагиваю. Это как вирус, он может атаковать любого, внезапно превратив в совершенно другого человека. От него нет защиты. Никто не может чувствовать себя в безопасности. Мы старательно избегаем взглядов, пропуская друг друга в дверях и в коридоре. Все думают об одном и том же. Разбитые остовы «Санта Клары», «Калигулы», найденные много лет спустя на странных курсах, нацеленных в космическую пустоту, куда-то за эклиптику, – и те, которые так и не нашли, «Альфы IV», «Беовульфа», «Смердякова», «Грейтер Глори», безлюдные или с умершей при необъяснимых обстоятельствах командой, в полной радиотишине, без единого оставленного в бортжурналах слова, без логики, без смысла… Так все начинается.

III. В укрытии

Инженер знает его дольше всех. Они дважды совершили рейс между Землей и базами за орбитой Меркурия на «Хаммурапи III», под командованием Безумного Китайца.
– Он пришел с бумагами, – рассказывал Инженер, обмакивая печенье в горячий кофе и шмыгая носом. – Будто можно знать каждого, кто сейчас на рейсовых летает! Я те времена еще помню: стоит услышать название корабля, и уже знаешь, кто на нем реактор разогревает, кто векторы считает, кто командует, а кто кашеварит. А теперь? Кока у нас вообще нет – якобы машины сделают все, что надо, – но вкус-то каков! Так что все равно готовим посменно по-своему. Итог? Хуже, чем было! Такой вот прогресс. А машины уже даже команды подбирают, я слышал, будто все поступает на лентах из мозга фирмы в Лондоне, и именно так нам подсунули Навигатора. А жратва так еще отвратительнее.
Он начал рассказывать про венерианский заговор дистрибуторов смесей для гастрономических компиляторов: будто компания АКГ фактически принадлежала некоему Флутцу из-под Лейпцига, который, эмигрировав в Штаты, сменил фамилию на Флудс и под вывеской «Флудс Фудс» контролирует производство кулинарии и витаминов на Земле, благодаря чему владеет также долями в холдинге «Крапсо Интернэшнл», а поскольку тот предоставляет большую часть чартеров для лунных судовладельцев, все транспортные компании, операторы внелунных баз и даже государственные учреждения стран Запада вынуждены снабжаться у поставщиков, связанных с «Крапсо»; Флутц, он же Флудс, знает об этом и втюхивает космонавтам через венерианский филиал АКГ отходы, которые немногим лучше той сырой биомассы, которую мы сейчас толкаем к Юпитеру.
Нам с Радистом пришлось спуститься в реакторный отсек – именно сейчас отказала термостатика в половине «Бегемота», и Инженер возился с реактором, дыша в онемевшие ладони в перчатках без пальцев, в натянутой до самых бровей шерстяной шапочке. Наклеив схему внутренней системы теплообмена на стенные плиты, он изучал ее, помешивая кофе логарифмической линейкой. Мы как раз ускорялись в соответствии с планом при тридцати пяти сотых «же», и все пользовались нечастой возможностью употреблять еду в чуть более гигиенических условиях.
– Я знаю, что он родился на О'Ниле Восемь, третье или четвертое поколение, вроде как электронные мозги дают им за это дополнительные очки. Вот увидите, еще пара лет, и они полностью выгрызут землян. Он зачитывался лунной графоманией, возил с собой целую коллекцию имбриуминиумов. Мы над ним посмеивались, он много болтал о «красоте космоса» и тому подобной чуши. Будто мальчишка. Но кто знает, что теперь из них вырастает? У меня тут где-то были бумаги с диагностикой с верфи… Спасибо.
Радист задумчиво поскреб небритую щеку.
– Но вообще он как – того?
– Вы же сами слышали.
– А тогда, на «Хаммурапи»?
– Ну… про Астроманта он мне не болтал.
Радист криво усмехнулся.
– Думаю, он может в это верить.
Инженер оторвал взгляд от пожелтевших схем.
– Да брось! В Астроманта? А еще во что? В пауков из марсианских туннелей? Самое то для шпиона, говорить не о чем.
Я откашлялся.
– Этот Астромант… кто он?
Теперь уже криво усмехнулись оба.
– Если бы хоть «он», – пробормотал Радист.
– Он, а может, и не он, – буркнул Инженер, облизывая линейку.
– Тоже мне… космические комиксы.
– Серый кардинал и страшилка для молодых пилотов.
– Человек или не человек – как кому угодно.
– Если вдруг поступает в производство некая странная машина или появляется неожиданное решение старой конструктивной проблемы – то откуда? «От Астроманта».
– Сплетни в эфире. Идет закодированный сигнал неизвестно из какого источника – военные сообщения, ничего больше. Но что говорят? «Астромант передает».
Инженер полез под халат и, достав из одного из десятков карманов рабочего комбинезона огрызок карандаша, записал что-то на схеме. Допив остатки кофе, он бросил карандаш в кружку, а кружку на пол, удовлетворенно глядя ей вслед – по крайней мере, гравитация продолжала работать так, как повелел ей Ньютон.
– Да-а, – пробормотал он. – Или исчезнет какой-нибудь старый знакомый; ни в одном порту и ни на одном корабле его нет, через Луну не вызовешь, с Земли тоже никаких вестей. Так что же с ним случилось? «Улетел к Астроманту». «Астромант забрал». Вы в самом деле не слышали, Доктор?
– Видимо, пропускаю такие вещи мимо ушей.
Инженер кивнул.
– Мудро. Весьма мудро.
– Так что, у Навигатора просто крыша поехала?
– Я же говорю – шпион. А Астромант – дурацкое прикрытие.
Радиста, похоже, это не убедило.
– Не так это звучало…
На обратном пути на верхние палубы мы пытались извлечь из услышанного хоть какой-то смысл.
– Если он врет, то мы в самом деле ничего не знаем. Но если он говорит правду?
– Встреча с Астромантом? Или что там Навигатор увидел на своей касательной? Вот только этот буй…
Можно свихнуться самому – но если с этим сумасшествием связана целая организация, это уже политика.
– Или ошибка в программе машины.
Мы прошли через переходной шлюз жилого модуля.
– Может, что-то найдется в его вещах, – я показал на каюту Навигатора. – Капитан запер его внизу в 7В, возле «жемчужин». Кто-нибудь обыскал тем временем его багаж?
– Думаешь?..
– Если он начитался, как говорит Инженер… Эти самые имбриуминиумы – такие журнальчики некоей авангардистской группы с Луны, слегка политической, как это всегда бывает в авангарде, но в основном об искусстве и жизни в космосе. Они провозглашали манифесты, ставили пьесы… то есть не пьесы, но что-то вроде…
Радист с любопытством посмотрел на меня.
– Не знал, что ты интересуешься подобными вещами.
Я пожал плечами.
– У вас свои обязанности на корабле, а я в основном жду несчастных случаев. Скучно, вот и читаю.
Мы остановились перед дверью каюты Навигатора.
– У кого есть коды?
– У Капитана. Может, у Первого пилота.
– Электронщик бы справился.
Мы переглянулись.
– Электронщик с радостью приложит к этому руку. Или, по крайней мере, голову.
– Подожди.
Он пошел за Электронщиком. Я закурил беспепельную сигарету. Изоляция под обшивкой центральной секции протерлась, и кабель каждые несколько секунд голубовато искрился, воняло мокрым металлом. «Бегемот» трещал и стонал. Восемь дней до критической интенсивности солнечной бури. До возвращения радиосвязи – по крайней мере вдвое больше. Если кто-то намерен перехватить нас на координатах Навигатора, он должен уже сейчас находиться либо поблизости от точки встречи, то есть где-то в Поясе, либо на путевой параболе. Лунный бюллетень считывает открытые транспондеры каждые два дня, и, как справедливо выразился Навигатор, математика околосолнечного космоплавания не знает жалости.
Вернулся Радист с Электронщиком.
– Есть у тебя последний системный график с Луны-один? – спросил я Радиста.
– Старый, еще до бури. После сообщения большинство ведь меняло курс. А что?
Я ему рассказал. Электронщик вытряхнул из сумки оборудование и проинструктировал Радиста, как подключиться к панели двери Навигатора. Забинтованные руки Электронщика все еще зудели, и он постоянно чесал их о лоб и плечи.
– Зайдите потом ко мне, дам вам сульфатиазол. У Капитана ведь есть бюллетени?
Радист пожал плечами.
– Висят под аварийным щитком в рулевой рубке. А что?
– Я подумал, не оттуда ли у него могло возникнуть подозрение… Если он опознал конкретный корабль, или знает кого-то из его команды – они все друг друга знают, из поколения Инженера.
– Подозрение?
– Поскольку он все-таки был прав.
– Капитан?
– Навигатор. Нет-нет, в чем-то другом. Капитан ему не ответил. Но как объяснить эти подозрения Капитана? Наверняка у него откуда-то имелась информация.
– Я думал, это наш Электронщик набрался решимости и вручную перепроверил все расчеты.
Мы посмотрели на Электронщика.
– Доктор верно говорит, – он продолжал чесаться, возможно, на этот раз задумчиво. – Впрочем, это Капитан мне предложил… Или, по крайней мере, так мне сейчас кажется. Гм…
– Он сразу поставил в рулевой рубке Марабу.
Я погасил сигарету и убрал окурок в мусорку. На дверной панели по очереди зажигались зеленые диоды.
– Навигатор действительно был прав, не было никаких причин подозревать нечто большее, чем аварию калькулятора, такое случается. Это Капитан создал всю эту атмосферу.
Я вспомнил его тогдашнее поведение, приложенный к губам палец. Речь шла не просто о подозрении – ибо, располагая лишь предположениями и сомнениями, он не рискнул бы вызывать таким образом беспокойство среди команды. Капитан никогда так не поступал. Скорее напротив – гасил споры и преуменьшал опасения, часто даже вопреки фактам.
Щелкнули замки, отключилась блокировка двери. Мы вошли в каюту Навигатора.
Там царил беспорядок, свойственный для тесных жилых помещений во время долгого рейса в невесомости. Как мне не раз объясняли опытные космонавты, энтропия при нуле «же» умножается сама на себя, ибо добавляется третье пространственное измерение, в котором может разбухать хаос, создавая очередные степени свободы для мусора и грязи. Сейчас мы имели тридцать пять сотых «же», и все, что успело у Навигатора в отсутствие силы тяжести переместиться и перемешаться, вновь опустилось на нижние поверхности. Даже на койке (не застланной) валялись беспорядочной грудой детали приборов, кабели, интегральные схемы, справочники по астрогационным расчетам – в невесомости они наверняка висели у Навигатора над головой. Электронщик склонился над этим композитом технологий. Радист протиснулся к боковым шкафчикам. Пол тоже был захламлен, приходилось ступать осторожно, у двери валялись внутренности вакуумного комбинезона и несколько книг на французском, а когда я обошел койку и стол у стены, мне пришлось отодвинуть ногой замысловатую путаницу проводов, ободранных от изоляции кабелей, обгоревших резисторов и конденсаторов, сгустков олова, плиток ламината. Я открыл верхние шкафчики.
– И одежда, проверьте в одежде.
– Он вел какие-нибудь записки, дневник? Хотя бы блокнот – кто-нибудь видел?
– Пилоты и навигаторы обычно ведут личные курсовые журналы.
– А это еще что?
– Я думал, календари с голыми бабами. Нет… погодите… аукционный каталог? Ну да.
– Картины?
– Нет, современное искусство.
Я посмотрел.
– С Луны. Покажи, – я перелистал страницы. Он делал записи на полях. Некоторые позиции зачеркнуты, некоторые отмечены галочкой. Он оценивал окончательную стоимость, ставил восклицательные и вопросительные знаки. – Похоже, это было не просто любительское увлечение, он их в самом деле покупал.
– Гм… а откуда у него были деньги?
Предметы, вызывавшие на аукционах интерес Навигатора, нелегко было классифицировать как скульптуры или картины. На фотографиях они производили впечатление скорее случайно вырванных фрагментов каких-то более крупных произведений. В их описаниях использовался имбриумистический жаргон: «дух пустоты», «краски перегрузки», «структурный вакуум». Либо кто-то жил в мире этой поэзии, и тогда это что-то для него значило, либо нет, и это была бессмысленная чушь.
Что касается книг, то у Навигатора, естественно, имелся запас для того, чтобы убивать время чтением – от Генри Миллера до Дж. Дж. Булетта, с несколькими томиками имбриуминиумов, датированных прошлым десятилетием. Я как раз их листал, когда в дверях каюты возник Пассажир.
Радист бросил на него недружелюбный взгляд.
– Команда решает свои вопросы. Просьба не мешать.
Пассажир уставился на распластанную на полу путаницу проводов и электроники, осторожно пошевелив ее ногой.
– Это его?
– Просьба не трогать.
– Вы нашли химические средства?
– Какие химические средства?
– Ах вот как…
Это уже начинало раздражать. Радист перепрыгнул через койку и довольно-таки невежливо вытолкал Пассажира из каюты, после чего закрыл дверь.
– Что ему было надо?
– Слишком любопытный нашелся.
– Может, Навигатор в самом деле планировал нас отравить…
Электронщик что-то проворчал, засунув внутрь шкафа с одеждой голову.
На всякий случай я тщательно обыскал тесную душевую нишу, аптечку и остальные шкафчики Навигатора. Нашел обычные таблетки для регулирования суточного цикла, свечи от запора при невесомости, которые сам ему прописал, витамины и какие-то травы с китайской наклейкой.
– Если бы он взял с собой на борт какую-то ядовитую химию, – заметил Радист, глядя сквозь толстые стекла на найденные документы в картонной папке, – вряд ли он стал бы ее хранить в собственной каюте. Внутри «Бегемота» такую бутылочку можно спрятать в миллионе легкодоступных мест, мы никогда ее не найдем. Если она вообще существует.
Электронщик присел на стол.
– Вы не преувеличиваете, господа? Он, конечно, сволочь еще та, но зачем же сразу идти на массовые убийства?
Застонала сталь – вернулась невесомость. Схватившись за полку под потолком, я всплыл в воздух, зацепившись при этом ногой за груду мусора на полу, которая от толчка медленно поднялась к потолку, разворачиваясь и раскладываясь будто оригами, цветок или браконьерские силки. Мы молча смотрели на нее.
Это была примитивная версия космоарта – как на тех фотографиях в каталоге Навигатора. Но только теперь, при нуле «же». Ибо, раздавленная гравитацией и лишенная свободы третьего измерения, она выглядела лишь кучей мусора.
– Ты бы смог узнать?
– Нет.
– Он узнал.

Не только свет в рулевой рубке. На ночной вахте – когда я долго не могу заснуть, когда безвольно болтаюсь между стальными стенами каюты, и даже бегство в чтение не спасает меня от страшной тишины и одиночества – меня спасает «Бегемот». Я выхожу, свет приглушен или полностью погашен, в длинных кишках коридоров стреляют резкими полумесяцами из-под колец переборок тени, впрочем, обычно часть лампочек уже перегорели или собираются перегореть, неровно мерцая, и создается впечатление, будто кишка в этом месте страдает от болезненных судорог, сжимая и разжимая переборку полумрака, словно вытянувшаяся прямо ко мне засасывающая труба, пищевод голодного червяка, а я иду, плыву в глубь зверя, положив ладонь на холодный металл, большие пальцы на заклепках, ногти на кабелях, отталкиваюсь, но мягко, пальцами, кончиками пальцев, каждое прикосновение выверено и настолько сильно, насколько это необходимо, так что больше поглаживаний, больше ласки для железа, я медленно плыву, одна, вторая, десятая переборка, переходные туннели, соединения модулей, длинные ряды буферных люков и вакуумных камер, потом склад или кают-компания, потом обратно, выше, все выше, ибо где голова, там верх, так что вверх, к вершине «Бегемота», а он трещит, гудит, свистит, стонет, мурлычет, ворчит, клекочет, шепчет вокруг меня, но всегда как бы из-за спины, издали, сквозь толстую броню и сотни метров пустоты, это звуки из таинственных внутренностей чудовища, до которых никогда не доберется одинокий путник, даже если будет кружить в лабиринте годами, и это тоже успокаивает, эта необъятность, это растянутые на многие минуты басистое дыхание, это чувство полного погружения в нечто столь массивное, столь безразличное к человеческому прикосновению, так что не только свет в рулевой рубке, ибо когда я так блуждаю по безлюдным коридорам и каютам «Бегемота V», лишь ненадолго зависая перед монитором, перед графическим экраном, на мгновение склоняясь над пультами и распределителями, заглядывая в пульсирующие сердца автоматов, среди извечных запахов смазки, масла, резины, горячего железа и озона, когда я так блуждаю до изнеможения, пока меня наконец не одолеет сон… больше всего меня успокаивает протершаяся изоляция, ободранная краска, свист нерасторопной гидравлики, шорох электрических реле и отдающаяся в железе дрожь, нежнее всего убаюкивает старость машины.

IV. Цветы Земли

– Капитан?
– Да?
– Можно?..
– Минуту, Доктор. У нас первый мелкий обломок по курсу.
Я остановил Капитана у переходного кольца командного модуля; через открытые переборки слышались голоса пилотов, зачитывавших друг другу координаты высвеченных носовым радаром масс.
– Речь идет о Пассажире.
– Что с ним?
– Это он сказал вам про Навигатора?
Капитан развернулся в воздухе вокруг оси. Вид у него был рассерженный, но все мы так выглядим после возвращения в невесомость, когда кровь ударяет в голову и расцветают вишневым цветом капилляры в коже лица, когда распухают щеки и из-под губ выступают зубы. У меня на эту тему написаны две монографии.
– Что Пассажир вам…
– Ничего.
– То есть…
– Я догадался.
– Ах вот как.
Я ждал. Он не отводил взгляда, машинальным жестом собрав платком слюну изо рта. Я заметил, что он порезался во время бритья под кадыком – он единственный не пользовался электробритвой. Капитан принадлежал к поколению еще до Инженера и Первого пилота, летал на ионных кораблях и помнил эпоху многолетних экспедиций к внешним планетам, бильярдную астронавтику прошлого века. Какой это полет в его карьере? Тысячный? Пятисоттысячный?
– Вынужден вас разочаровать, Доктор, – сказал он, пряча платок под обшлаг свитера, – но, к сожалению, я не знаю обо всем, что происходит на моем корабле, – он оттолкнулся в сторону рулевой рубки. – Кое-что мне, однако, известно: ему тоже важно долететь до Юпитера живым. Прошу оставить Пассажира в покое.
– Но…
– Он не представлял мне верительных грамот. Эти вопросы решались над нашими головами.
Капитан скрылся в кольце.
Вроде бы ничего не сказал, и вместе с тем сказал больше, чем обычно бы себе позволил.
– «Верительные грамоты»? – размышлял Радист, которому, пока Солнце не успокоится, тоже было особо нечего делать. – Он именно так и выразился?
– Он натравливает нас на Пассажира.
– Боится, что это в самом деле какая-то важная шишка, и не хочет провиниться перед армией или связанной государственными контрактами фирмой. Но если ты, или я, как недисциплинированная команда… Понимаешь?
Я расставлял в воздухе шарики от подшипника, Радист подвешивал пластиковые кубики – мы играли в трехмерные крестики-нолики, на четыре в ряд.
– Меня еще беспокоит, что в таком случае Пассажир оказался у нас не случайно. Он уже на Марсе знал, что готовится, должен был знать, поскольку сел именно на «Бегемот». Не тогда ли уже он предупредил Капитана? Тогда почему Капитан позволил повредить калькулятор? А если не предупредил – то о чем он еще знает и ждет, рискуя нашими и своей жизнью? Тут раскручивается какая-то крупная стратегия.
– Так что тогда? Тоже притворяемся и сидим тихо? Или все же сделаем так, как хочет Капитан, и сыграем за него открытыми картами?
– Всегда можно снова попробовать с Навигатором…
– С ацетиленовой горелкой и клещами? А может, соорудишь из своих порошков какую-нибудь сыворотку правды? Иначе все кончится, как и в прошлый раз.
Я вздрогнул.
– Мы снова падаем в пропасть. Нельзя дать втянуть себя в подозрения и заговоры, мы задохнемся в такой атмосфере. Ничем хорошим это кончиться не может.
– То есть – притворяемся глухими?
Я подвесил четвертый шарик, и Радист чихнул, разметав всю игровую позицию.
– Гм… – я утер лицо рукавом. – Попробую зайти к Пассажиру как-нибудь со стороны. Завести нейтральный разговор. На другую общую тему.
– О скуке и клаустрофобии?
– Об искусстве, сопливый ты невежа. Об искусстве.
К Пассажиру я зашел после ужина – он там не появился, и повод был вполне подходящий.
– Вы не заметили, Доктор, эпидемию насморка на борту?
Я рассмеялся.
– Мы всегда что-нибудь подцепляем на орбите! Грипп распространяется в Солнечной системе с крейсерской скоростью от Меркурия до Нептуна, Луна рассылает вирусологические бюллетени.
– Ну, может и так, может и так.
– А вы подозреваете Навигатора? Биологическое оружие?
– Тогда ему пришлось бы где-то держать противоядие для себя, верно? Вы его не нашли. Что ж… Он тоже уже чихает?
– Гм… не заметил.
Каюта у него была просторная, он за это платил. Пассажир жестом предложил мне сесть в кресло за столом, следуя планетарному этикету. Я притянул себя к сиденью. Свободные стены напротив были заклеены фотообоями – не пейзажей Земли, но светящихся неоновых вуалей туманностей и поразительной красоты расцветающих сверхновых. В свете мощных ламп они почти ослепляли, и я заморгал. Пассажир завис по другую сторону стола, задумчиво потягивая через соломинку какую-то жидкость из колбы. За койкой был закреплен на стене магнитами багаж – три больших ящика, обклеенных старыми таможенными пломбами, каждый с шифровым замком.
Пассажир не сводил с меня взгляда, пока я осматривал его каюту. Я многозначительно улыбнулся. С чего бы начать… Он наклонил голову, и я заметил бледную татуировку на его виске, религиозный или математический символ. Рыба? Незамкнутая восьмерка?
Над столом висела книга.
– Вы… читаете?
Я перевернул книгу обложкой вверх. Поэзия Уолта Уитмена.
– Да.
Он выдал себя этим коротким «да», вернее, тем, как его произнес. Это не была односложная резкость, робость или признак нежелания вести беседу. Это уже было то «да», которое приходит после многих лет ответов на подобные вопросы, когда в чем более искренние, долгие и детальные объяснения вдаешься, тем в более глупой ситуации в итоге оказываешься. Необходим некий общий код, тайный язык, система условных знаков. Сперва мы узнаем друг друга среди чужих – один из ста, один из тысячи, – и лишь после этого следует приглашение, которое можно принять или отвергнуть, не опасаясь какой-либо ловушки и общественного клейма.
Человек, читающий старинную поэзию во время межпланетного путешествия.
Я искал подходящие слова.
– Я тоже, когда не могу заснуть…
– Лекарство от бессонницы?
– В космосе, в этой машинной тишине…
– Да.
Да. Он понимает? Возможно. Я сам не до конца понимал.
Голос его звучал тихо, приглушенно, слегка отстраненно. Над каждой фразой висела четверть вопросительного знака, музыкальный символ неопределенности.
Начерти равносторонний треугольник: дерзость – робость – и что в третьей вершине?
Я листал томик.

Ночь над прерией, 
Ужин кончен, костер приникает к земле, 
Усталые иммигранты спят, укутавшись в одеяла; 
Я брожу в одиночестве – останавливаюсь, 
                                     гляжу на звезды, — 
Кажется, до сих пор ничего в них я не понимал. 
Теперь я стою, поглощая покой и бессмертие, 
Восхищаюсь смертью и всем, что она обещает. 
Какое изобилие! Какая духовность! 
                                     Какая законченность! 
Тот же самый извечный человек и его душа – те же 
самые устремления, та же самая суть. 
Я думал, что день роскошней всего, пока сегодня мне не 
открылся недень, 
Я думал, что этого мира достаточно, пока бесшумно 
вокруг меня не возникли мириады других миров. 
Теперь меня наполняют великие думы о вечности и 
мироздании, и я меряю ими себя, 
И люди других миров догнали помыслами своими людей Земли, 
Или еще не догнали, или, может быть, много дальше, 
чем люди Земли. 

Я слишком долго держал книгу открытой – он заметил, что я позволил себя очаровать. С невольной смущенной улыбкой я положил томик. Человек, читающий старинную поэзию во время межпланетного путешествия. Здесь, под защитой бронированных плит, мы предавались очевидным непристойностям.
Пассажир мягко закрыл Уитмена.
– Искусство, – сказал он, – не подобает практичному человеку. Разве не так?
– Искусство начинается, когда люди скучают. Именно потому в долгих рейсах…
– Как разум, освобожденный от обязанностей рационально мыслить во время сна. Гм?
– По крайней мере, есть потребность, жажда искусства. Или чего-то вместо.
– Но это не случайно. Это не может быть «чем-то», – он показал взглядом на книгу. – Почему вы удивились? Не только стихам, но именно таким стихам?
– Поэзия бессмертна, – пошутил я.
Он не подхватил шутку.
– Поэзия – мертвая информация. Что в таком случае может быть бессмертным? Способность людей реагировать на данные семантические связи, мелодику стиха, символику и тому подобное. Поколения сменяют поколения, цивилизации – цивилизации, но и поныне те же самые слова вызывают в людях столь же сильный резонанс.
– Если вы предпочитаете так это понимать…
– Те же самые слова. Но некоторые, однако, – нет. Не каждое искусство переживает перемены. Верно?
– Видимо, это было плохое искусство.
– Плохое для нас, хорошее для них. Что изменилось? – он прижал указательные пальцы к вискам. – Мы.
– Известное дело – культура, условия жизни, язык…
– Это на поверхности. А глубже?
Пассажир развернулся в воздухе к верхнему шкафчику и извлек из пластиковой упаковки солидных размеров альбом в блестящей обложке. Главной иллюстрацией на ней служила фотография наскального доисторического рисунка – оленя? буйвола? Несколько черточек, две краски.
Пассажир открыл альбом и перелистал.
– Взгляните.
На нас выбежали стада лошадей и бизонов, почти как с картин Пикассо или Дали: некоторые изображенные лишь парой линий, эскизно, некоторые в многоцветье, но всегда с мощным ощущением движения, массивности, силы. Я переворачивал жесткие страницы. Картины были снабжены описаниями и датами. Альтамира, Кастильо, Ла Клотильда де Санта-Исабель. Быки, медведи, олени. И дальше – целая напирающая из стены орда, будто еще один прыжок – и они высыплются из старинной фрески прямо на смотрящего.
– Искусство или не искусство, Доктор?
– Что сохранилось…
– Что сохранилось в нас от того прачеловека, если на нас до сих пор воздействуют его творения? Так следует спрашивать.
Ла Пенья де Кандамо: олень, лошадь, бизон. Кортесуби: медведь как живой. Ля-Мэри, Тейжа: медведь наклоняет голову – это уже не просто увиденный глазами образ, это попытка передать чувства.
Следующий этап: ввод повествования, картина расцветает в рассказ. Ле Труа Фрер – десятки бизонов, лошади, карибу и что-то похожее на человека. Фреска из Рок-де-Сер: копейщик убегает от буйвола, колдун в маске преграждает дорогу лошадям, напирают бизоны, медведь, глухарь.
Древние художники учатся передавать движение: бег – удвоенное число конечностей.
Пассажир постучал по табличке на полях. Стрелка указывала направление эволюции искусства: царапины на скале – высеченные кривые линии – примитивные, крайне упрощенные изображения животных – более сложные и глубокие изображения, вплоть до барельефов, – и гениталии.
– Здесь уже накладываются сексуальность и элементы культа.
– Тоже определенная непрерывность, это вы хотите сказать?
– Тоже.
Venus Impudique , «Нескромная Венера» из Ложери-От: высокий торс с мощными ногами бегуньи. Толстые округлые фигурки из пещеры Ридо в Леспюге, похожие на них – из Виллендорфа. На барельефах в Лосселе мы увековечивали женщин с широкими бедрами и большими, обвисшими, будто вымя, грудями. В разделе же об ориньякской культуре я с первого же взгляда диагностировал генетическую стеатопигию.
– Различные сексуальные идеалы, отсюда и наше инстинктивное неприятие, – Пассажир сделал большой глоток из колбы. – Эрос более изменчив, чистая порнография стареет за одно поколение, иногда даже быстрее.
– Так что было раньше? – Я бросил взгляд на витражные астрографии на стене. – Созерцание природы?
– Есть и интуиция более глубокого порядка. Вот эти иероглифы на камне со свода Альтамиры, которым двести тысяч лет, – он пролистал назад и ткнул пальцем. – Подобного рода протоязык появился через полтора десятка тысячелетий на Крите.
– Вы имеете в виду некий эстетический инвариант, на котором основано любое примитивное искусство, еще не заключенное в броню формализма и маньеризма, какого-либо вообще осознания искусства? Золотое сечение, половина суммы единицы и корня квадратного из пяти. Вы знали, что Навигатор коллекционирует имбриумистов?
– Да, но примитивное космическое искусство не может быть ни воспроизведением, ни продолжением искусства примитивного человека! На этом основана проблема необратимости прогресса. Имбриумисты ведь хранят в памяти все предыдущее искусство человечества. И даже если бы они его не знали, оно так или иначе в них сидит, ибо они родились и выросли в культуре, также построенной на нем. Более того, доисторическое искусство служило – вместо таких еще не сформировавшихся инструментов, как письменность или наука, – для описания, постижения мира. А ведь для нас нет возврата к состоянию «до письменности», «до науки». Невозможно построить эстетику на имитации самоограничения.
– Так какие мосты вы хотите перебросить через десятки тысяч лет?
– Есть… гм… анекдотические связи. Древнейший документ человеческой астрономии, палеолитическую кость с записью наблюдений Луны, ведшихся в течение шестидесяти девяти дней, нашли в долине Везера, где возникли все подземные сокровищницы искусства: Ласко, Лоссель, Комбарель, Фон-де-Гом, а недалеко оттуда и Тейжа, и Пэр-нон-Пэр.
– Но когда вы говорите «примитивное космическое искусство», вы все же имеете в виду конкретное, живое течение искусства, отличное от всего, что возникло на Земле. Имбриумисты, если я правильно помню их манифесты, обосновывают это отличие политически и мистически, – я увидел мелькнувшую на лице Пассажира презрительную гримасу. – Вы с ними не согласны?
Он закрыл альбом и убрал его обратно в футляр. Какое-то время его взгляд блуждал по каюте, будто ища некую зацепку, чтобы связать обрывки мыслей.
– Нам нравится то, что красиво, что прекрасно… Представьте себе эту туманность в точности такой же, но только уродливой, а не прекрасной.
Я невольно фыркнул.
– Ага! – Он поднял палец. – Где это в нас сидит? В мозгу, а отчасти и в генах. Золотое сечение, симметрия, синкопы, черный квадрат на белом фоне и формы женской груди. В том числе и потому, что мы когда-то вставали на ноги в африканских саваннах и тренировали глубину взгляда, высматривая хищников под деревьями.
– То есть – как конкретно?
– Почему, например, обнаженная натура кажется нам не столь прекрасной в своей клинической, гинекологической открытости, но куда прекраснее, когда она полуприкрыта и загадочна, маняща и неведома? Почему мы видим красоту в Тайне?
– Почему?
– Потому что львы и тигры! – отбросив колбу, он всплыл под потолок, и ему пришлось оттолкнуться обратно, а затем ухватиться за стол. – Вас же учили основам биологических игр, Доктор. Эволюция вознаграждает тех, кто умеет вовремя распознать затаившегося хищника, гены же менее внимательных гибнут, пожранные вместе с их несчастными носителями. Возникает механизм вознаграждения, чувства удовлетворения от опознания скрытого образца, с мысленным дорисовыванием остального силуэта зверя среди ветвей и стеблей травы. А земная эволюция фауны предпочитала симметричные, зеркальные формы, так что именно таковы наши эстетические рефлексы и наш древний образец красоты, ибо тот, кто домысливал силуэты во мраке по правилам симметрии, имел больше шансов выжить в Эдеме плотоядных. Так же родились и боги – из вполне рационального предположения об осознанных намерениях, скрывающимися за явлениями природы. Кто о них не догадывался, чаще погибал, застигнутый врасплох случайностью, вовсе таковой не являвшейся.
…А что кажется уродливым? Неправильные пятна, лишенные четкого профиля. Мозг, распознающий тысячи потенциальных опасностей в секунду, не может в полной мере анализировать каждую форму и движение по отдельности – в лучшем случае он сосредоточился бы на одном или двух, что быстро оказалось бы роковым. Так что мы опять-таки получаем вознаграждение за умение распознавать характерные черты, профиль, гештальт. Все решает именно он, а не полностью реалистичный образ всего обнаруженного объекта. Человек больше похож на свою карикатуру, чем на фотографию. Отсюда и именно такие наскальные рисунки, отсюда минимализм пера и угля, отсюда абстракционизм.
…Так что – планета, тяготение, день и ночь, небо над головой, земля под ногами, глаза хищника, гиппокамп и миндалевидное тело, выросшие на обезьяньих страхах и удовольствиях… Из этого вышли и Фидий, и Пикассо, и Бах, и Уолт Уитмен. Понимаете, Доктор?
– Другая эволюция, другая красота. Естественно.
– Эволюция, но также и среда. А теперь возьмите человека – собственно, уже целые поколения людей, выросших без планеты, без низа и верха, полностью теряющих ощущение верха и низа, как и с вами наверняка не раз случалось в невесомости – потерять мысленную ориентацию тела, ноги наверху, голова внизу…
– Для такого нужно как следует приложиться.
– Так вот, возьмите поколения, уже выросшие в таком состоянии, живущие при искусственном свете и красках, возьмите человека, рожденного для космоса, – какая туманность будет для него прекрасной?
Я притворился, будто задумался.
– Тот изломанный космоарт в каюте Навигатора…
Пассажир снова угас, понизив голос и отведя взгляд. В руке его вновь появилась пойманная колба с напитком.
– Я не ищу красоту космоса, – сказал он. – Это есть и на Земле, в тех самых фотографиях туманностей и сверхновых, в негативах солнечных корон. Я ищу красоту из космоса – первое наивное искусство нового племени, нового Homo ludens, который еще сам не знает, что его ведут иные музы, иные боги шептали ему на ухо в колыбели.
Я откашлялся.
– Вы договаривались с Навигатором на Марсе? Вы там познакомились?
– Он меня не знал.
– Но ведь это не случайность…
– Поверьте, я не участвовал…
Мы перебивали друг друга. Пассажир виновато улыбнулся.
– Понимаю, команда всегда подозревает чужака.
Я хотел возразить, но он покачал головой, давая понять, чтобы я не опережал его мысли.
– Подозревает, подозревает. Я в самом деле не знал, что сделает Навигатор. Вряд ли мне стоит вам это говорить, Доктор, но я прекрасно понимаю, что вы зашли ко мне не просто поболтать от скуки.
Я снова хотел возразить.
– Нет, Доктор, я вынужден считаться с реальностью. Неумно провоцировать такие подозрения у команды, в космосе порой бывают несчастные случаи, а я по своей природе книжный червь, а не галактический шпион. Я получил на Марсе наводку от посредника, что кто-то взял у «Репетуги» огромный аванс в счет крупнейшей коллекции космоарта, какую только видело человечество. «Репетуга» – это контрабандисты, связанные с «Коза Ностра». Я купил, мы купили информацию, немало за нее заплатив. С ее помощью нам удалось добраться аж до вашего «Бегемота». Но прежде чем Навигатор признался, я мог лишь строить предположения и гадать.
Я с кривой усмешкой переваривал услышанное.
– Навигатор и «Коза Ностра»? Вряд ли. Ему что, дали целое состояние за красивые глаза?
– Ему требовались деньги – в том числе и для покупки информации. Наверняка у своего старого связного, который за многие годы уже продал ему немало арта. У Навигатора имелся к нему подход; у нас – нет.
– И что же он купил?
– Данные орбиты Астроманта.
Я сдержал вздох.
– А какое отношение Астромант имеет к космическому искусству?
Пассажир нервно всосал жидкость через соломинку.
– Полное.

Очередной оборот суточных часов. Вновь прозвучал сигнал ночной вахты, потускнели лампочки в коридорах «Бегемота V». Вентиляционные автоматы и термотропические приводы обшивки шумели и свистели теперь чуть громче, а может, просто на борту наступила более глубокая тишина. Но что изменилось, кроме положения стрелок на циферблатах? Жестяная банка, и мы в этой банке, в пустоте.
Мы сидели в кают-компании еще долго после ужина, заполняя тишину байками и болтовней. На заснеженном экране курсового обзора прыгали графики и символы; мы краем глаза следили за телеметрией все более крупных масс, невольно придвинувшись ближе к столу и наклонив головы. Электронщик вспоминал предыдущие солнечные бури, Радист говорил про шведа из службы радиомониторинга на Меркурии Семь, которому внезапная вспышка на рентгеновских волнах разорвала барабанные перепонки…
– Это было уже после перигелия, мы уходили в холод, – рассказывал, в свою очередь, Первый пилот, постукивая чубуком трубки о костистое колено. – «Мотман» поставил семнадцать зеркал, на восемнадцатое не хватало кристаллита, мы удалялись от Солнца на одном-полутора «же». В те времена кто-то еще обращал внимание на такие экспедиции, еще говорили: «Земля смотрит», «Земля слушает», и мы в самом деле так думали. Нас финансировала не какая-то фирма, а американские и европейские институты. «Мотман» выкупили у первопроходцев с Титана, которые ныряли на нем в газы Сатурна, где атмосфера разогревала корабль до адских температур; на нем осталась толстая изолирующая броня и внутренние гигаджоулевые охладители. Мы должны были войти в корону Солнца, ища плазменные цивилизации. Я был тогда молод, меня взяли Третьим прямо из училища.
…Тогда люди развлекались подобными гипотезами. Если плазменная жизнь развилась в экосфере звезды, то, естественно, она никак не сможет встретиться с углеродной белковой жизнью – наши биосферы полностью разобщены, наши миры не пересекаются; ни мы не войдем в жар фотосферы, ни они не выйдут в ледяное внесолнечное пространство. А орбиты планет? Это уже кладбище плазмы. Так что мы самое большее можем заметить издали знаки, следы, косвенные свидетельства. Под этим углом анализировали также перемещения солнечных пятен, частоту вспышек, топологию протуберанцев, кривизну магнитного поля Солнца, профиль волн солнечного ветра. На «Мотмане» мы в конце концов пришли к более пессимистичной версии. Даже если подобная жизнь может возникнуть, то в космологических таблицах мы читаем, что звезды существуют на несколько миллиардов лет дольше, чем самые первые планеты. Соответственно, эволюционные циклы солнечной жизни намного опережают самую быструю эволюцию земной, да и вообще какой-либо планетарной жизни. И представьте теперь цивилизацию, стоящую на миллиард лет выше на лестнице прогресса. Сумеете? Вот именно.
…У нас был на «Мотмане» Астрофизик, который так засмотрелся на Солнце, что видел на нем города, машины, сады, вены и нервы. Естественно, он их так не называл, но показывал на зачерненных пленках какие-то формы, какие-то тени, какие-то структуры. Никто другой их не замечал, но он – да. Они снились ему днем и ночью. Он засыпал, глядя в окуляр соляроскопа. Честно говоря, мы тогда особо не разговаривали – холодильные машины постоянно работали на полную мощность, гул стоял невыносимый, мы засовывали вату в уши, я ходил в одолженных у Радиста наушниках. Астрофизик выступал на совещаниях, демонстрируя свои слайды и показывая на то или иное пятнышко, подчеркивая плазменные фронты, формации спикул. Никто не знал, что он, собственно, хочет этим сказать. Когда он еще говорил, он не говорил «города» или «сады», Это договаривали уже мы. Он декодировал тайны на фотоснимках ослепительного пламени, уткнувшись носом в увеличительное стекло, точку за точкой.
…Однажды ночью он пришел ко мне. Ему сложно было составить логичную фразу, подлежащие и сказуемые распадались у него во рту, с языка сыпался песок. Что-то с ним, похоже, стряслось от слишком долгого разглядывания узоров на Солнце. В конце концов он взял карандаш и бумагу и начал мне рисовать траектории по касательной к короне, под арками протуберанцев, под мостами джетов, в сотнях тысяч градусов. Я напомнил ему, что мы улетаем, удаляемся от Солнца, впрочем, никто в любом случае не согласился бы на столь самоубийственный прыжок в гравитационный колодец звезды. Чего он хотел – сжечь нас всех? Он продолжал рисовать: границы, невидимые барьеры, стены в гелиево-водородной массе, что-то вроде туннеля, открытого внутрь моря плазмы. Я понял, что Астрофизик убежден, будто соляриане откроют для нас безопасный проход, что они нас ждут, а он сумел понять их намерения. Это походило на безумие. Я старался его успокоить, но он рисовал свое. Он хотел, чтобы его посадили в челнок – на «Мотмане» имелось два субатмосферных челнока – и послали одного туда, в Солнце. Соляриане не допустят, чтобы с ним что-то случилось. Миллиардолетняя цивилизация контролирует поверхность так же, как мы – комнатную температуру. У них там уже все для него подготовлено.
…Мне пришлось, естественно, доложить командиру. Потом, однако, я долго размышлял, не в силах заснуть, как это бывает после частых изменений вектора ускорения. Я думал о том, зачем мог бы понадобиться солярианам, уже занимавшим положение богов этой Вселенной, какой-то человек, едва оторвавшаяся от палки и камня обезьяна? Есть экосферы биологии, но есть и еще более отделенные друг от друга экосферы разума: они не пересекаются, не имеют общих точек, не делят ресурсы или жизненное пространство. И возможны ли вообще проходы между ними? Можно ли «дорасти» до экосферы высшей цивилизации? Не встроено ли это разделение в саму космологию, в природу Вселенной, в законы физики? Высшие цивилизации возникают в самом начале, а потом чем из более тяжелой и холодной материи ты рождаешься, тем ниже оказываешься – тебе никогда не приблизиться к Перворожденным, ибо они тоже за это время уходят вперед. Соответственно, момент рождения в истории космоса определяет потолок прогресса. Не существует лестниц или лифтов между этажами цивилизации. Возможно, мы живем в не далеких друг от друга пространствах, но в полностью разграниченных сферах интеллекта.
…Мы совершили на «Мотмане» ошибку – которую не совершил теперь наш Капитан, – совершили ошибку, не заперев Астрофизика под замок. Да, он пробрался к челноку и сам стартовал к Солнцу. Он скрылся из виду за кривой электромагнитного покрова звезды; какое-то время еще появлялся на дисперсионных рефракторах под орбитой Меркурия, а потом все. Естественно, он сгорел – челнок бесследно исчез. Но именно с этого началась вся соляромантия. Все записки, каракули, рисунки Астрофизика, даже пленки с его нескладными монологами, даже фотографии внутренности его каюты, расположение в ней предметов – на Земле их передавали из рук в руки, репродуцировали в книгах и журналах, пытаясь понять. То была первая ступень. Ибо вторая ступень посвящения предполагает, что Астрофизик на самом деле вовсе не погиб или погиб не весь; что соляриане приняли его к себе, а он теперь общается с нами единственным возможным для него способом, то есть посредством Солнца, в Солнце, Солнцем. Особенно в период солнечных бурь – тогда наблюдают выбросы коронарной массы и тщательно регистрируют голос звезды на всех длинах электромагнитных волн, а затем дешифруют его в соответствии с указаниями из записок Астрофизика. Якобы он сообщает нам нечто выдающееся в этом шуме, треске и визге, – Первый пилот прикусил мундштук трубки. – Но Астромант – это, похоже, нечто совсем иное.
Мы возвращались по каютам, вслушиваясь в шипение и скрежет внутренних механизмов «Бегемота V». Нужно слушать, нужно высматривать – как сказал бы Пассажир, таково повеление эстетики пустоты и тишины.

V. Совет

Состоялся очередной совет. Мы спускались в глубь Пояса астероидов. Капитану требовалось принять решение.
– Доктор? Что-нибудь изменилось?
– Предполагаю, что буря будет развиваться по традиционной модели; в этом случае напряженность излучения превысит критическую величину примерно через тридцать часов. Безопаснее ориентироваться на двадцать восемь. Внезапных вспышек я, естественно, не предвижу. Четверть часа тому назад я снял показания индикаторов; мы еще не набрали большую дозу. Можем укрыться в «жемчужинах», но это решение на несколько часов, впрочем, изнутри капсул кораблем все равно невозможно управлять. Разворот «Бегемота» с помощью груза или кормовых кулис мог бы в достаточной степени помочь, но, как я понимаю, на текущем маневренном курсе удержать такое положение не удастся.
– Правильно понимаете. Господа, вопрос для обсуждения: где паркуемся? В соответствии с планом Навигатора? Или как можно дальше от его орбиты?
Первый пилот:
– Он сообщил координаты?
Капитан:
– Нет. Но, полагаю, с удовольствием сообщит. Он ведь именно этого и хотел.
Инженер:
– Что бы он там ни передавал через радиобуй, оно пробьется к получателю уже после нашего отлета из Пояса, так что не вижу разницы. Можно здесь, можно там. Если здраво подумать. Так? А если у него в самом деле есть координаты Астроманта, мы неплохо на этом заработаем.
Я:
– Пассажир наверняка высказался бы «за», если бы мог.
Инженер:
– А это еще что за инсинуации?
Я:
– Но… Я ничего не…
Капитан:
– Не будем притворяться. Наверняка не одному Инженеру пришла в голову мысль извлечь прибыль из этой авантюры. Я проверил содержание наших контрактов с компанией. Если удастся доказать, что отклонение от курса, благодаря которому мы завладели определенными ценностями или информацией, не повлекло никаких дополнительных расходов и потерь для компании, мы сохраняем полное право на эти ценности.
Первый пилот:
– Мне кажется, это будет достаточно легко доказать. Ведь нам так или иначе приходится укрываться от бури. Это был не наш выбор.
Я:
– Но траектория, к которой привел саботаж со стороны Навигатора, не самая экономичная, верно? Иначе ему не пришлось бы устраивать каких-либо диверсий, калькулятор выдал бы ее как предпочтительную.
Инженер:
– Но Навигатор – это не мы! Мы отдадим его под уголовный суд, а компания пусть сама разбирается с этой сволочью.
Радист:
– Значит ли это, что Навигатору пришлось пробежать под камерами по обшивке, Марабу преследовать его на тросе, а Капитану запирать под замок – и все для того, чтобы могли защитить в суде право на прибыль от Астроманта?
Капитан:
– Что?! То есть… то есть я заранее по-тихому договорился с Навигатором, и мы все это разыграли будто в театре, будто некую космооперу, да?!
Радист:
– Или с Пассажиром, если он говорил Доктору правду. Но спокойно, Капитан, не волнуйтесь. Я не обвиняю, я восхищаюсь.
Капитан:
– А иди-ка ты сюда, восхитись моим кулаком.
Электронщик:
– Господа! Господа!
Капитан:
– Держите его!
Электронщик:
– Господа, так нельзя! Нужно вырваться из этого порочного круга. Доктор прав, это прямой путь к беде, к судьбе «Калигулы» и «Санта Клары». Теория игр показывает единственный возможный выход. Мы должны изначально слепо исходить из правдивости и чистоты намерений наших товарищей, иначе…
Второй пилот:
– Чей это тут ботинок?
Капитан:
– Мой. Брось.
Радист:
– Извините…
Я:
– Мне хотелось бы затронуть другой вопрос, на который обратил мое внимание Пассажир. За последние сутки ко мне с легким гриппом обратились Инженер, Второй пилот и Капитан. Я сам ощущаю симптомы.
Капитан:
– Это не…
Я:
– Прошу прощения, но эти вопросы связаны между собой. Я вчера думал на этот счет. Пассажир уже наверняка раньше взвесил имеющиеся у Навигатора варианты. Предположим, что Капитан ничего не сообразил, Навигатор приводит «Бегемот» к Астроманту – и что? Он удовлетворится своей долей? Одной восьмой?
Капитан:
– Одной девятой. Мне причитается вдвойне.
Я:
– Окей. Напоминаю, что Пассажир утверждает, будто Навигатор задолжал криминальным элементам серьезную сумму, чтобы добыть эти координаты. Вряд ли он предполагал с кем-то делиться. Впрочем, если бы предполагал, то почему бы не посвятить нас? Нет, он все хотел забрать себе. Значит?
Первый пилот:
– Я знал, что этот насморк меня убьет.
Капитан:
– Не время для таких шуток.
Электронщик:
– Но даже если нас всех до одного прикончит некий вирус… На «Бегемоте» ведь ему никуда не сбежать. Солнечная система – не Дикий Запад.
Инженер:
– Может, для того и понадобился тот буй. За ним прилетят.
Я:
– Нет, мои дорогие, простейший способ совсем другой. Подумайте: что в этой афере самое ценное? Данные орбиты Астроманта. Именно за них заплатил Навигатор. Понятия не имею, как этот Астромант выглядит, что он за чудо – но предполагаю, что это не нечто такое, что можно упаковать в трюм обычного рейсового корабля, иначе его давно уже кто-нибудь бы спер. Продавали бы самого Астроманта, а не данные. Значит – большая масса, большая кубатура. Что делает Навигатор? Для чего ему нужен «Бегемот»?
…Он паркует его на касательной к Астроманту. Отцепляет наш груз. Прицепляет Астроманта. У нас в запасе несколько часов тяги, даже включая второе торможение и второе ускорение до крейсерской скорости. Среди каменных глыб Пояса наверняка хватит нескольких минут. Там Навигатор проталкивает Астроманта на новую орбиту. Если не ошибаюсь, именно для таких задач строились «Бегемоты». Проталкивает, записывает координаты – теперь он один во всей Солнечной системе знает местонахождение сокровища. Возвращается за грузом, монтирует его обратно вместе с защитой. Стирает курсовые протоколы. Продолжается буря. Он возвращает корабль на прежний курс. Повреждает оболочку. Подставляет наши трупы под излучение. На Юпитере сообщает, что он единственный спасся после несчастного случая в Поясе во время солнечного шторма, после чего разрывает контракт с компанией. Никто не удивляется. Ему ничто не угрожает. И он украл Астроманта.
Инженер:
– Я прибью этого сукина сына.
Второй пилот:
– У меня со вчерашнего вечера голова трещит, вот тут, пазухи и виски, стучит все сильнее.
Капитан:
– У вас есть соответствующее оборудование, Доктор? Микроскопы?
Я:
– Я могу опознать вирус только по его действию. Пришлось бы заглянуть в его гены. В любом случае у меня нет на борту библиотеки о биологическом оружии, чтобы проверить и сравнить.
Инженер:
– Кто первый начал чихать и сморкаться?
Электронщик:
– Если это оружие, запущенное Навигатором, мы должны свалиться еще до того, как подойдем к Астроманту. Именно на это он бы рассчитывал.
Первый пилот:
– Семнадцать часов.
Капитан:
– Если припаркуемся именно там.
Я:
– Похоже, все уже решили…
Капитан:
– Голосуем.
Потом мы пошли к Навигатору за координатами – Капитан, Первый пилот и я. Я собирался обследовать Навигатора – не заболел ли он, нет ли у него каких-то специфических симптомов, связанных с принятым ранее противоядием. Таковых не оказалось. Он чихал и сморкался, но это ни о чем не говорило: седьмой отсек и соседние с ним находились в той части «Бегемота», где все еще не работала термостатика, и он вполне мог простудиться и так.
Едва Капитан вышел, Навигатор начал жаловаться и требовать выпустить его после парковки у Астроманта. Первый пилот лишь усмехнулся.
– Не раздражай людей, – посоветовал я Навигатору. – Мы пока что не вернулись живыми. Пассажир говорит, будто у тебя какой-то договор с преступниками. Как бы ты с нами поступил там, на месте? Только честно.
– А я должен был как-то поступить?
– Ты ведь наверняка бы решил, что…
– Что решил?
– Мы бы увидели Астроманта, и ты перестал бы быть исключительным в своем роде.
Навигатор рассмеялся, явно рассчитывая, что его смех прозвучит издевательски, но все закончилось жалким хихиканьем и шмыганьем носом.
– Ты его не увидишь, – прохрипел он. – Мы ведь уже в Поясе, верно? Даже не высматривай. Что видно в бортовой телескоп? Несколько тысяч километров – и уже одни только точечки, огоньки, солнечные профили. На радаре то же самое – пятнышки, шумы. Одновременная телеметрия десяти тысяч масс – полная абракадабра. Ведь именно так возникла легенда: никто не видел Летучего голландца, поскольку он Летучий голландец, – и так же никто не видел Астроманта, поскольку он Астромант. По спектру и электромагнитному эху он неотличим от остальной системной свалки. Тебе потребовалось бы налететь прямо на него. Заранее знать и высматривать.
– А ты его видел?
Навигатор покачал головой.
– Вы меня выпустите? – снова тихо спросил он.
Я напоследок взглянул на него еще раз.
– Ты даже не уверен, в самом ли деле он там находится.
Волосы плавали вокруг его головы светлой гривой. Он дернулся назад, будто я ударил его кулаком в лицо – и оно снова скрылось под шевелюрой.
Первый пилот ждал меня у переборки.
– Врет?
– Координаты наверняка настоящие. То есть такие, какие он купил. Но…
– Вот именно, – он прикусил мундштук трубки. – Доктор, я давно знаю Капитана, и не верю, что он мог так договориться с Навигатором, это невообразимо. Впрочем, Навигатор – глупый щенок. Капитан все же откуда-то знал. Это не просто предчувствие, а нечто большее. Вы разговаривали с Пассажиром. Та история про космоарт… как думаете?
– Похоже, это правда. Но могло быть и кое-что еще. Пассажир шепнул словечко Капитану сразу после аварии… Зачем, если он хотел долететь до Астроманта по курсу Навигатора? Теперь он боится, что Навигатор нас всех отравит. Но ведь не боялся, когда поднимался на борт «Бегемота» на марсианской орбите?
– Именно. Вы человек здравомыслящий, вы все продумаете пять раз, прежде чем броситься за сокровищем. Мы не можем ворваться туда толпой, как банда Али-Бабы в Сезам.
– Вы не голосовали против.
– Все голосовали за! – возмутился он.
– Не хочу вдаваться в рассуждения. Я уже говорил – ничего хорошего из этого…
– Знаем, знаем. Но сценарий кражи Астроманта вы хорошо продумали.
Он слегка усмехнулся, перебросив трубку из одного уголка рта в другой.
– Что вы имеете в виду? – тихо спросил я, невольно бросив взгляд по обеим сторонам стального коридора.
– Ничего, – он пожал плечами.
– Даже если мы сами его туда протолкнем… Семеро не сохранят координаты в тайне так, как один человек.
– Восьмеро.
– Восьмеро.
– На самом деле девятеро. Навигатор все узнает, даже сидя под замком. И сумеет рассчитать новую орбиту.
– Сами же видите.
– Но им сразу же придет в голову эта идея.
– Что вы предлагаете? Я бортовой врач. Почему вы говорите об этом со мной?
Первый пилот устремил взгляд прямо мне в глаза.
– Доктор, работающий по контракту с грузовой компанией, – он цыкнул сквозь зубы. – Он мог бы лечить людей где угодно, на Земле, на Луне, на Марсе, в какой-нибудь чистой приятной больнице. Но он летает в этой вонючей жестянке. Многонедельные рейсы от планеты к планете, одиночество и скука. Не с кем умным словом перекинуться. Никакого будущего. Пустота и безнадега. Не загадка ли? Что он тут делает? Что это за человек?
– Я не позволю… – возмущенно начал я.
– Здесь работает отрицательный отбор, Доктор. Я старше вас, и помню времена, когда еще сохранялись остатки романтики открывателей космоса, героев звездных приключений. Так тогда вербовали. Но теперь? Что это за развлечение – месяц туда, месяц сюда, и так без конца в железной тюрьме? Так кто же летает на этих лоханках? Те, кто не может найти лучше оплачиваемую работу. Ну да, есть еще реликты прошлой эпохи, которых связывает с космолетами глупая сентиментальность, как нашего Капитана. Но это исключения. Кроме него, все, кто попадает на «Бегемоты» и прочие «Помпеи», – неудачники, недотепы по жизни и работе. Так происходит со всеми связанными с высоким риском профессиями, которые в конце концов становятся чем-то обычным, превращаясь в массовую рутину. Почему тут постоянно что-то отказывает? Почему нас не должно было даже удивить, что курс неверно посчитан? Что калькулятор неисправен в хлам? Почему снова вышло из строя отопление, а от резонанса в кормовых модулях так облетает со стен краска, что изоляцию сверхпроводящих трактов к возбудителям нам с Инженером пришлось ремонтировать в масках? Да, это старый корабль. Но прежде всего потому, что команде едва удается довести его от порта до порта. Ни на что лучшее мы не годимся, и потому оказались здесь. Но вы, Доктор? Ведь не читаете же вы целыми днями в своей каюте старые медицинские журналы и эссе о современном искусстве? Обычно вы хорошо маскируетесь. Не особо разговорчивы. Но время от времени у вас вырывается нечто такое, как сегодня. Что вы, собственно, делаете на нашем «Бегемоте»? Зачем вы впустую тратите здесь жизнь? «Пришлось бы заглянуть в его гены»! Кому из бортовых врачей третьеразрядной грузовой компании придет в голову нечто подобное? Вы лечили людей? Или… чем, собственно, вы занимались? Доктор?
Я заперся до конца дня в своей каюте. Первый пилот заставил меня нервничать. Достав Марка Аврелия, я какое-то время читал при мерцающей лампочке. Пришлось, однако, сперва успокоиться, прежде чем до меня начал доходить смысл слов. Книги шелестели и шуршали на полках; сам я тоже ощущал в ухе микроимпульсные корректировки курса. Проголосовано, Астромант. Я поправил веревки и ремни, закреплявшие мое книжное собрание. Книги уже слегка перемешались после нескольких лет случайного чтения, пора было заново провести ревизию библиотеки. Надо мной смеялись, что у меня полкаюты забито бумагой. Я провел пальцами по корешкам толстых монографий и тонких исследовательских отчетов. Наука. Там была и моя фамилия, пока на какой-то кладбищенской вахте, упившись самогоном Радиста, я не выбросил в шлюз все книги, которые могли бы меня выдать.
Наука, железная дева. Если красота родилась для человека, как утверждает Пассажир, то под подозрением оказываются также естественные науки вроде физики – разве физики не признают, что в исследованиях ими часто движет именно ощущение красоты рождающейся теории? Разве математики не ищут симметрии уравнений? Ведь мне самому была знакома ее притягательность. После человек всегда инстинктивно стремится к этой гармонии, даже когда завязывает ботинки и чистит зубы, строит песочные замки и печет пирожные. Она кроется и в математике, и в биологии растений и животных, в геометрии раковин и листьев, и в спиралях галактик, китовой песне космоса.
…Разве вся наука человечества не основана по сути на этом удовлетворении от догадки о скрытой форме, от придания очертаний Тайне? Наш обезьяний предок видел горящую в глубине полночной чащи точку – и если он из этого глаза хищника воспроизводил у себя в голове тигра целиком, то оставался жив. Похоже, не одна бессмертная рука способна воссоздать этот грозный соразмерный образ. Ибо именно так мы воссоздаем в воображении – в науке – видимую Вселенную, глаз чудовища.
Книги шептали мне все громче. «Бегемот V» резко маневрировал. Что там происходило? Мы угодили в гущу метеоров? Мне не хотелось выходить. Я пристегнулся к койке.
Потом я узнал про инцидент с черным фрегатом. Он вышел из радарной тени четвертькилометровых камней, точно в плоскости эклиптики и прямо напротив нашего вектора. Радист утверждал, что если бы мы уже перешли к торможению, то могли бы не успеть вовремя сманеврировать – фрегат мчался как сумасшедший.
Какова вероятность, что в миллиардах километров пустоты вдруг столкнутся лоб в лоб два корабля? Если бы корабли в Солнечной системе двигались по идеально случайным траекториям, она действительно была бы астрономически мала. Однако курсовые кривые всегда рассчитываются по одним и те же алгоритмам на основе одних и тех же исходных данных: мы перемещаемся от планеты к планете, с орбиты на орбиту. Если бы не несовершенство человека и миллисекундные задержки срабатывания машин, мы ходили бы по параболам, отклонения в которых были бы вызваны лишь различиями в текущей гравитационной матрице пространства-времени.
Здесь, однако, мы не находились ни на каком регулярном курсе. «Бегемот» шел по кривой, являвшейся результатом импровизации, ошибок и манипуляций Навигатора. А единственными твердыми данными, на которых основывалась эта кривая, были координаты Астроманта.
Фрегат выскочил перед нами полностью черным, то есть с погашенными позиционными огнями, мертвыми транспондерами (с такого расстояния наши антенны должны их улавливать, несмотря на солнечную бурю), с отключенным активным радаром и антиколлизионным лазером. В рулевой рубке в это время дежурил Второй пилот. Правой рукой маневрируя ручками тяги и штурвалом коррекционных дюз, он слепо хлопал левой по панели телеметрии. Он успел сделать три снимка фрегата, с которым мы разминулись в полутора километрах. В космических масштабах это все равно что ободрать краску с бортов.
Радист той же ночью проявил фотографии. При максимальном увеличении удалось прочитать под лупой часть серийного номера, нарисованного на прицепленном к внешней деке фрегата атмосферном челноке. Капитан и Первый пилот, заглянув в каталог Ферра, пришли к выводу, что фрегат принадлежит частной компании с внутренних планет. Судя по профилю корпуса, тот покинул верфь самое меньшее тридцать пять лет назад.
В самом ли деле фрегат возвращался от Астроманта? Кто еще, кроме нас, знает его местоположение? Навигатор, поддерживая версию Пассажира, утверждает, что купил координаты у какого-то грабителя космоарта. Возможно. Но кто еще тут бывает и с какой целью?
Над этими нечеткими фотографиями фрегата, увеличенными на полутораметровых отпечатках, они просидели полночи, чихая и кашляя, пока курсовые часы не прозвонили сигнал торможения.
– Если тут такое движение, почему другие не крадут?
– Крадут. Вы же видели аукционные каталоги Навигатора.
– Они давно уже должны были все разграбить.
– Так это Астромант производит искусство? Я думал, что скорее наоборот.
– Он что, им питается?
– Нет, люди его сюда привозят. Может, это какой-то код их притона.
– Контрабандисты.
– Контрабандисты чего?
– Не знаю.
– У Доктора наверняка была бы готова большая теория.
– Доктор спит.
Я спал.

Порочный круг. Похоже, я знаю, что имел в виду Электронщик. Пристегнутый ремнями под одеялом, сонно моргая в ритме пульсирующего над закрытой дверью красного диода, за несколько часов до подлета к Астроманту, я пытаюсь представить граф операций логической машины, которую соорудил бы Электронщик, если бы у нас имелась возможность противопоставить нашим дилеммам такой вот сверхспециализированный калькулятор.
Когда я подозреваю в том или ином Пассажира или Навигатора, пытаясь сконструировать теорию, связным и рациональным образом объясняющую механизм их поведения вместе с предшествующими событиями – что я, собственно, делаю? Прежде всего создаю в голове картинку, образ Навигатора: этого бы он не совершил, этого не мог знать, для этого слишком глуп, и так далее. В конце концов, именно на подобных выводах основано любое расследование. Из таких кружев шьются гипотезы заговоров и реконструкции преступлений.
Этот самый Навигатор-в-Докторе, запертый в жестянке «Бегемота» с остальными членами экипажа, вынужден, естественно, в своих расчетах и решениях принимать во внимание возможные планы и реакцию остальных находящихся на борту в пределах горизонта его воли и действий. И потому он строит свои ходы на основе модели Капитана-в-Навигаторе, Пассажира-в-Навигаторе и так далее. Но мне нельзя забывать, что все это расчеты уже моего воображаемого Навигатора, так что, по сути, я вижу у себя в голове отражения Капитана-в-Навигаторе-в-Докторе, Пассажира-в-Навигаторе-в-Докторе, даже Доктора-в-Навигаторе-в-Докторе.
Но ведь и это еще не конец. Никоим образом не конец. Конца нет, не может быть. Навигатор-в-Докторе-в-Навигаторе-в-Докторе, Капитан-в-Пассажире-в-Докторе-в-Навигаторе-в-Докторе-в-Навигаторе-в-Докторе… Я ворочаюсь с боку на бок, подтягиваю ремни, прижимаюсь лбом к холодной панели. Встряхнуть, ударить – и я почувствую внутри громыхание матрешек: именно так ударяются друг о друга и о внутренность черепа кукольные модели членов команды, и каждый с аналогичным набором матрешек в собственной голове – которые тоже набиты им до упора, – и так до бесконечности. Мы носим в себе толпы, армии, галактики.
Снаружи, в открытом мире, все это быстро рассыпается: что-то всегда нарушает процесс отображения, какие-то независимые события, третьи лица; внимание рассеивается, мы не в состоянии смоделировать чужую жизнь, которая течет вне нашего знания, вне нашего горизонта событий. Так что мы пребываем в относительной безопасности. Но в изоляции долгого межпланетного рейса, в замкнутой системе «Бегемота V», «Калигулы», «Санта Клары»…
Возникает «порочный круг», водоворот самосознания, из которого невозможно вырваться. Нет такого логического рассуждения, которое позволило бы выйти из этой спирали; логика ведет исключительно вглубь.
И нам остается лишь выбор между различными разновидностями инстинктов, предчувствий, иррациональных рефлексов. Выбор стратегии безумия.
Будто в старых супружеских парах, когда супруги столь хорошо знают друг друга, что нет большой разницы между Женой-в-Муже-в-Жене и Женой-в-Муже, между Мужем-в-Жене-в-Муже и Мужем-в-Жене. Но тут, у нас, отражается и множится без конца не все хорошее, а исключительно все плохое.
Навигатор травит всех на борту. Пассажир заключает сделку с адмиралтейством о нашей гибели. Капитан лжет, обманывает и подстрекает. Инженер от жадности договаривается с каждым о каких-то левых делишках. Доктор скрывает мрачные тайны прошлого.
Красота и правда в глазах смотрящего – так что это за глаз? Кто смотрит? Бездонная, черная как смоль пустота, холодная пропасть космоса, бесконечность, умноженная на бесконечность.
Я просыпаюсь, крича. Эхо отражается от стали.

VI. Среди руин

Астромант расцветает среди звезд черным сорняком. Мы падаем в его объятия.
Я не могу пошевелить головой, запертый в тяжелом скафандре, пристегнутый холщовой упряжью к стене за креслом Радиста. Спасательно-манипуляционные капсулы «Бегемота» рассчитаны на одного, и у нас их осталось всего три. (Компания не возмещает однажды утраченные части, которые не являются необходимыми для функционирования корабля.) Соответственно, пришлось запихнуть восемь человек в три «жемчужины» – буря уже превысила все нормы, и выход без защиты из-за железно-никелевой скалы, где мы поставили «Бегемот», грозит как минимум раком и дырами в мозге. «Жемчужины» же – бронированные шары, которые в теории должны выдержать даже взрыв атомного реактора. Но в них мало что помещается, кроме кресла пилота, систем жизнеобеспечения и базовой электроники. Если бы пришлось резко ускоряться и тормозить, мы переломали бы себе позвоночники.
Очевидно было, однако, что никто из нас не доверяет остальным настолько, чтобы остаться на борту «Бегемота».
– (шум) Команда, (шум) (шум)
– (шум) Первый: здесь.
– (шум) Второй: здесь.
– (шум) Инженер: здесь.
– (шум) Электронщик: здесь.
– (шум) Радист: здесь.
– Доктор: здесь.
– (шум) Пассажир? (шум)
– (шум) Кхм. Здесь.
Астромант растет на главном мониторе «жемчужины». Я смотрю поверх кресла и Радиста: осьминог беззвездной тьмы. Пытаюсь мысленно приписать ему конкретную форму. Затемненное поселение? Какая-то горнодобывающая база? Невероятных размеров корабль? Профиль на радаре все еще слишком слабый.
– (шум) Капитан: два триста, по оси к касательной, потом статический коррекционный.
– (шум) Второй: принято.
– (шум) Радист: принято.
– (шум) Капитан: прожектора на двести. Держать открытые частоты. Транспондеры на международном. Повторяем.
– (шум) Второй: принято.
– (шум) Радист: принято.
– (шум) (шум) (шум)
Звук изнутри «жемчужины» до меня не доходит, я слышу только связь скафандров, идущую, впрочем, через усилители «жемчужин», без чего не пробиться через гул солнечной бури. Так что я не слышу и не вижу движений Пассажира, прикрепленного к стене-потолку справа надо мной. Ко мне возвращается прежнее убеждение, почти уверенность, что, если бы я только мог увидеть его лицо в тот момент, когда Астромант появится перед нами из тьмы, я сразу же понял бы истинные мотивы Пассажира.
Тем временем я пытаюсь обрисовать в воображении могучую фигуру тигра в полночной чаще.
– (шум) Второй: мелкие препятствия по курсу. Спускаюсь на плюс сто в плоскости.
– (шум) Капитан: принято. Докладывать о столкновениях.
– (шум) Второй: похоже, это свободно болтающиеся кабели.
– (шум) Капитан: вижу.
– (шум) Радист: вижу.
– (шум) Проклятые заграждения (шум)
– (шум) Капитан: всем тормозить до полутора в секунду. Не запутайтесь в этом.
– (шум) Второй: принято.
– (шум) Радист: принято.
Импульсное торможение, хотя и очень слабое, швыряет меня вперед в упряжи, и я какое-то время занят исключительно борьбой с выкручивающими руки и ноги ремнями; в тяжелом скафандре не везде можно дотянуться, я извиваюсь как муха в паутине.
Тем временем в «жемчужине» становится светлее, а в наушниках вновь слышатся разговоры. Мы включили прожектора.
– (шум) остов (шум) столкнулся (шум) к тому же глыбами (шум) распорот (шум) похоже, еще с орбитальной верфи (шум) проекта (шум) больше ста лет (шум) и металлолома (шум)
Я наконец изворачиваюсь в упряжи так, чтобы снова иметь возможность взглянуть поверх кресла на мониторы. По поверхности Астроманта медленно ползут три бесформенных белых пятна. Становятся видны продырявленные титановые плиты, вывалившиеся в пустоту переплетения труб и электрических проводов, конгломераты метеоритов и корабельного мусора, пойманные в сети кабелей и порванных антенн, широко разинутые пасти воткнутых во все это под абсурдным углом дюз. Виден даже растянутый на камнях фрагмент обшивки жилого отсека, выкрашенный в оранжево-зеленые полосы. Все это выглядит полной бессмыслицей и ни на что не похоже.
Потом, однако, я вспоминаю космоарт в каюте Навигатора.
– (шум) Капитан: на пятьдесят метров, триангуляция на открытых. Нужно найти безопасный подход.
– (шум) Второй: принято.
– (шум) Радист: принято.
– (шум) Первый: те ведь как-то подлетали. Должна быть открытая касательная.
– (шум) Пассажир: он вращается вокруг ортогональной оси. Подождем.
Я машинально поворачиваюсь к Пассажиру. Бесполезно – видно только кусок его ноги.
– Доктор: напоминаю о снимках для анализа.
– (шум) Капитан: фото, господа.
Снова рывок: мы паркуемся на пятидесятиметровой орбите над Астромантом.
– (шум) (шум)
– (шум) Что?
– (шум) Радист: он передает.
– (шум) Капитан: докладывай.
Радист выстукивает что-то на пульте. Именно потому он и сидит в кресле третьей «жемчужины» – на случай, если Астромант нам ответит.
– (шум) Радист: (шум) Пока. Пытаюсь. Еще раз (шум)
Астромант очень медленно вращается над/перед нами, подставляя под свет то округлые ягодицы втиснутого в груду металлолома хондритового метеора, то шпиль пронзающей его наискосок антенны, то волосатое подбрюшье резервуара с какой-то жидкостью, которая при нуле по Кельвину застыла на металле коричневыми лохмотьями.
– (шум) Первый: у меня расчет с радара: триста семьдесят восемь по оси, сто девяносто три во вращении. Масса лишь приблизительная – внутри может быть пустота, а может быть склад урана.
– (шум) Радист: идут сигналы на трех частотах. Первый – немодулированный шум. Второй я раскладываю в цифру, есть формат, но нет содержания. Третий – морзянка. Зацикленный текст, но нет ничего на известных мне языках (шум). Слишком слабый, вероятно, утечка из внутренних трансмиссий (шум). Есть также инфракрасный диапазон, остаточные ауры из-под изоляторов. Возможно, реактор в режиме ожидания, непогашенные открытые системы.
– (шум) Капитан: регистрируй.
– (шум) Радист: регистрирую, регистрирую.
В лучах прожекторов вновь возникает угловатая глыба реголита, воткнувшаяся под грузовое кольцо остова. В ней наверняка добрых пятьдесят метров. На ее «верхней» прямоугольной плоскости кто-то нарисовал концентрические круги, будто на мишени – но странно неровные на и без того неровной, шершавой поверхности, словно начерченные на ощупь.
С тех пор как мы припарковали «Бегемот», мы передаем вызов по радио. Такова процедура – но главным образом для того, чтобы случайно не наткнуться на других тайных гостей Астроманта. Мы не обнаружили поблизости ни одного корабля, что, однако, ни о чем не говорит: достаточно затемнить и выстудить космолет, и его невозможно будет различить среди тысяч мелких и крупных камней, миллионы лет путешествующих по этой орбите. Навигатор был прав: даже припарковавшись случайно именно там, где это сделали мы, мы могли бы не заметить Астроманта. Впрочем, незачем даже затемнять – достаточно оставаться в электромагнитной тени другой скалы. Тем не менее все мы согласились с тем, что Астромант во время солнечной бури будет принадлежать только нам – ибо только самоубийцы стали бы орудовать тут без защиты.
Я расстегиваю аварийную защелку и выбираюсь из упряжи. Отталкиваюсь от стены, миную пилотское кресло. Радист поворачивает ко мне шлем.
Показываю на маленькую панель внешней диагностики. У «жемчужины» нет на броне каких-либо утонченных датчиков, проектировщики исходили из того, что они сгорят первыми. Выпрямленным указательным пальцем – и без того абсурдно большим в перчатке скафандра – тычу в грубые кнопки. На черно-белом дисплее скачут угловатые циферки.
– Доктор – Радисту: перемести нас в солнечную тень.
Радист кивает.
– (шум) Капитан: что вы там замышляете?
– Доктор: секунду.
Радист дает мини-импульс на коррекционный. Меня швыряет о стену. Я забыл, что отстегнулся. К счастью, толчок был довольно слабым. Я сглатываю слюну. Прикусил язык.
Возвращаюсь к панели диагностики.
– (шум) Капитан: я не давал согласия на выход из строя. Радист, Доктор!
– Доктор: считываю корпускулярное и электромагнитное излучение. Астромант дает полную защиту. Повторяю, полная изоляция от бури.
Какое-то время они переваривают услышанное.
– (шум) (шум) Он слишком мал, чтобы поместить за ним «Бегемот».
– (шум) Нельзя ничего с точностью утверждать, сами же видите, тут все на честном слове держится.
– (шум) Я поднялся бы по наклонной (шум) просветить на всех профилях вдоль.
– (шум) Капитан: кто это говорит? Называйте себя!
Астромант тем временем показывает нам в кругах света свернутую из трех белых вакуумных рукавов фигу – каждый толщиной как у пассажирского «Мафусаила», каждый потрепанный и дырявый.
– (шум) Электронщик: это не один разбитый корабль, не может быть один. По крайней мере три разных. Их фрагменты. Плюс орбитальные модули. И другие.
– (шум) Они что, столкнулись?
– (шум) Первый: вижу открытый подход.
– (шум) Капитан: вижу.
Круги света встречаются на участке Астроманта за глыбой реголита, воткнувшейся в корпус громадного промышленного модуля. Выступающая за профиль Астроманта глыба вычистила здесь кабели и прочий мусор, можно проникнуть непосредственно в тень скалы и потом к корпусу. В нем зияет дыра.
Прожекторы заглядывают во тьму, но в ней не видно никаких конкретных очертаний. По краям дыры и на орбите над ней искрятся капли замерзшей жидкости.
– Доктор: мы спустимся первыми, я считаю напряженность излучения, прошу разрешения.
– (шум) Каждый (шум) вырвался, (шум) (шум)
– (шум) Капитан: ни метра без приказа. Доктор, Радист! (шум) Поняли? (шум)
– Доктор: понял.
– (шум) Радист: понял.
Я выключаю радио в скафандре и прижимаюсь шлемом к шлему Радиста. Он также отключил свою связь.
– Быстро. Что будем делать?
Он взволнованно сопит.
– Ты бы рискнул?
– Кто первый войдет внутрь?
– Сколько бы ты поставил на защиту?
– Пусть совершит полный оборот вокруг оси, нужно сравнить показания с угловых.
– Но уже внутри. Неизвестно, что там. Еще шаг – и получишь полную дозу. Сколько надо?
– Шаг тебя не убьет. Но лучше этого избежать, не возражаю.
– Какую часть она защищает? Может, мы вообще пройдем мимо этого места. Какие-нибудь внутренние переборки, мусор, не знаю.
– У нас есть счетчики. Быстро: да или нет?
Раздается стук. Пассажир высвободился из упряжи, приложил шлем.
– Спокойно, я вас не выдам.
– Вы отключились?
– Если хотите вырваться туда первыми…
– Вы останетесь в капсуле.
– Каким образом вы собираетесь потом что-либо переправить без ведома остальной команды?
– А вы знаете, что там внутри?
– Впрочем, в условиях бури и при ненадежной защите только тот робот Капитана мог бы…
– Черт побери!
Мы не смотрели на экраны. Я как можно скорее пристегиваюсь к упряжи и включаю радио. На главном мониторе обе «жемчужины» – Капитана и Второго пилота – мчатся, активно маневрируя, к дыре за реголитом.
– (шум) (шум) Приказ! (шум) Повторяю! (шум) чтобы (шум)
– (шум) потом процедурами (шум)
– (шум) вас всех! (шум) (шум)
– (шум) поцеловать, Капитан, (шум) – (шум) (шум) (шум)
Радист уже без единого слова включает двигатели. Пассажира бросает о стену. Что-то скрежещет по обшивке «жемчужины», мы зацепились за кабели, химическую мерзлоту, отодранные от обломков обломки. Радист не гасит выхлоп. На экранах перемещаются в стороны освещенные и неосвещенные фрагменты простирающейся вокруг Астроманта мусорной свалки. Капсулы Капитана и Второго пилота уже нацелились векторами скорости в отверстие в обшивке и спускаются в него на погашенных угловых скоростях. Радист ругается на открытом канале.
– (шум) Как всегда последние!
– (шум) Им не выйти напротив Солнца.
Одна, а затем вторая «жемчужина» исчезает в темной овальной дыре, острый как бритва край тени обрисовывает металлические шары: уменьшающийся черно-белый полукруг – пятнышко – точка – и больше ничего.
Радист направляет в эту тьму луч прожектора. Появляются кривые очертания внутренних конструкций остова корабля, разрезающие межпалубные пространства очередными тенями. «Жемчужины» исчезли в одной из них.
Картинку затягивает туманом – сработали передние дюзы, меня бросило вперед, мы тормозим.
На экранах справа перемещается черная масса реголита. За ним плывет сверху наклонная полоса солнечного света.
– (шум) Подождите! (шум) (шум)
Едва попадая неловкими пальцами по клавиатуре, я рассчитываю период вращения Астроманта и время воздействия солнечного излучения при каждом обороте.
Дыра уже заполняет весь главный экран.
Солнце ползет по скале черно-белым приливом, граница цветов будто вырезана скальпелем.
– Семь минут, разве что если мы сразу же за что-то спрячемся. Потом двадцать пять-двадцать шесть относительно безопасных.
– (шум) Что?
– Придется подождать, в скафандрах нам не выйти, пока не совершит оборот защита между нами и Солнцем.
– (шум) Пассажир: перейдем на приватный. Нас отрезали.
Все еще стреляя из передних дюз импульсными коррекциями, мы медленно вползаем в тернистый мрак Астроманта, преследуемые еще более медленной волной убийственно яркого света.
Слышно лишь дыхание.

Три фигурки в светлых скафандрах, захваченные в клещи тьмы космического кладбища. Такую картину я увидел, вращаясь с включенным фонарем шлема над вываленным в пасть холодного вакуума языком наполовину расплавленного металла; в пятне света замаячило наше отражение на жемчужной поверхности «жемчужины». Трое астронавтов на пороге звездной бездны. Разве мы все не смотрели такие фильмы в юности, в детстве, не читали рассказы и комиксы, разве не из этой иконографии родилось призвание космонавтов поколения Капитана? Эту дрожь не почувствовать тому, кто не познал ее в детстве, учась в театрике детского воображения, на бумажных астронавтах и бумажных космосах.
Скафандр Радиста оранжевый, Пассажира – голубой, мой – песочно-желтый. В не рассеиваемом атмосферой жестком свете прожекторов они кажутся почти белыми. А темнота вокруг – абсолютно, угольно, смертельно черной.
Главный прожектор «жемчужины» мы направили сквозь дыру, на платформу в трех палубах и нескольких десятках метров дальше, где зависла «жемчужина» Капитана. «Жемчужины» Второго пилота мы нигде не видели – возможно, она углубилась дальше в палубу, перед Капитаном. Однако мы пришли к выводу, что Второй пилот и Капитан руководствовались той же логикой алчности, что и мы.
Дилемма прямо из теории игр. Есть лабиринт и спрятанное где-то в этом лабиринте сокровище. Трое искателей располагают одной и той же информацией о его местонахождении: близкой к нулю. Если второй искатель пойдет путем, который уже выбрал первый искатель, то – хотя ему не угрожают всяческие опасные сюрпризы, которые подстерегают первого, – даже если он что-то найдет, то наверняка не первым. Соответственно, он вынужден выбирать как можно более отличающийся путь. То же касается и третьего искателя. Игра осложнилась бы, если бы искатели взаимно знали результаты своих поисков. Однако, разделившись внутри остова корабля, мы так или иначе потеряем связь.
Радист, повиснув над краем решетки, продолжал высматривать какое-нибудь движение вокруг освещаемой нами «жемчужины» Капитана. Ее прожектор был выключен. Никто также пока что не появился в ее окрестностях. Наверняка они ушли в глубь, к Астроманту. Капитан и Первый пилот. Разве что все еще сидят внутри капсулы и ждут – чего? Радист взял с собой мощный импульсный передатчик, с помощью которого передавал на частоте «Бегемота» и слушал эфир. Без толку. Ушли, наверняка ушли.
В пустоте на фоне дыры и распоротых палуб дрейфовали на фоне звезд косяки искрящихся в свете кристалликов кислорода, воды, чистого азота, пылинок металла и пластика, микроскопических сгустков всевозможных жидкостей и газов, замерзших при нуле Кельвина. Все это выстрелило из герметичных резервуаров и гидравлики в момент столкновения, в момент взрыва – какова бы ни была причина катастрофы. Что-то ведь должно было вырвать эту дыру в боку корабля, добрых сорока метров в диаметре, выгнувшиеся наружу зубы лопнувшей брони, несущий скелет, с которого ободрали килотонны плоти.
В космосе невозможно с первого взгляда оценить возраст искусственного объекта. Остов Астроманта совершает путешествие по околосолнечной орбите в гуще планетоидов, которая в конце концов разгрызет, продырявит и расплющит его до неузнаваемости – но это вопрос миллионов и миллиардов лет. В масштабах же человечества время на этом кладбище остановилось, это некое изъятое из времени место – как миры сказок, религий, мифов. Они лишь кружат и кружат вокруг Солнца по своим зодиакам и цолькинам, но тьма всегда сгущается в Гадесе, и Мардук всегда разбивает голову Тиамат, разрубая ее пополам.
Зависнув над краем рядом с Радистом и повернувшись стеклом шлема в сторону нервно мерцающих в смутном овале дыры звезд, я отцепил налобный фонарь и начал водить кругом кремово-белого света по обрубкам открывающихся во тьму артерий корабля, по торчащим в мороз обломкам титаново-молибденовых костей умершего космолета, по зияющим в межпалубных переборках язвам, шрамах от гигаджоулевого удара, оставшихся в бетонных пломбах, которыми автоматы тщетно пытались заделать раны в корпусе корабля в последние секунды его жизни, по пучкам синапсов и капилляров судна, жестоко выдернутым в вакуум, тяжелым силовым кабелям, легким медным проводам электрики и машинной гомеостатики, гибким контурам возбудителей и змеевиков системы охлаждения; все это, непристойно обнаженное, парило вокруг хаотическими созвездиями, окружало меня сонной галактикой свалки и могилы. Оторванная рука робота. Белоснежные кислородные баллоны. Половина рассеченной лазером пишущей машинки. Стул с расплавленными ножками. Замерзшая капля крови величиной с голову. Три пустых шлема в ровном ряду. Тарелка с примерзшей к ней яичницей. Книга, открытая на гравюре с Лазарем. Канистра. Ключ от французского замка. Яблоко.
Я перенастроил таймер кислорода в скафандре на тридцатитрехминутные периоды вращения остова вокруг оси; сигнал включится за минуту до возвращения под воздействие солнечной бури. Естественно, чем больше мы будем удаляться от дыры и менять наше положение относительно невидимой защиты и оси корабля, тем меньше сможем полагаться на эти расчеты.
Таймер отсчитывал время до начала следующего безопасного периода; не имело смысла куда-то отправляться на половине оборота. У нас имелось еще пять минут, плюс семь минут солнечной экспозиции, прежде чем потребуется снова спрятаться в «жемчужину».
– (шум) Смотрите.
Пассажир нашел что-то под выгнутой керамической пластиной на палубе выше. Я повернул фонарь, включил ручную дюзу и мгновение спустя завис рядом с ним, под углом в тридцать градусов к его вертикали.
К пластине приварились наполовину расплавившиеся обрывки изоляции, в которые взрывная волна вогнала обломки выплюнутого в космос вместе с уходящей атмосферой оборудования. Среди них, будто мухи в промышленном янтаре, виднелись циферблаты измерительных приборов, кристаллики стекла, спирали никели, меди и олова, клочья палубного покрытия, одна роговая пуговица и корпус зажигалки.
А также – выгнутая и закопченная табличка сертификата с верфи, еще с треугольными заклепками по углам. На каждом модуле корабля устанавливают такие таблички после ремонта; иногда страховщик еще требует инспекции производителя.
Пассажир протер потемневший металл голубой перчаткой.

LUNAR CRAFTS &amp; WORKSHOPS, GRUBER &amp; CO., 2049
LLOYD'S REGISTER GROUP, LONDON
PROPERTY OF MIZUMI ENTERPRISES, GENEVA, SWITZERLAND
HERMAPOLIS II, HLN LUNAR INDUSTRIES, 2011
CSS BEOWULF

В моих наушниках запищал кислородный таймер.
С помощью трубы из куска сервомеханизма зияющей настежь переборки мы подцепили и вырвали табличку из кляксы замороженной изоляции.
Снова столпившись внутри «жемчужины», мы вертели ее в неуклюжих руках, будто волшебное зеркальце.
– (шум) Его так и не нашли.
– (шум) Как раз мы и нашли.
– (шум) Сюда прилетают. И никто не сообщил.
– (шум) Вы бы сообщили?
– (шум) (шум) (шум)
– (шум) Что тут произошло?
Солнце спряталось за броню, стрелка излучения ушла из красного поля, и мы вошли в потроха «Беовульфа».
В тишине, заполненной монотонным шумом нашего дыхания, под размеренное тиканье счетчика излучения. Отскок, шаг, отскок, но не спеша, осторожно, зависая, словно в балете, между стальными пластинами, совершая длинные плавные перелеты по дуге, замедлившись вместе с остальной Вселенной. Темнота холодного вакуума представляет собой плотную как молоко среду – именно отсюда этот молчаливо-сонный темп, из-за черного молока. И только три светящихся кинжала вонзаются вперед по вектору движения; мы видим лишь то, что выскребут их дрожащие острия из-под чернильной завесы, даже не сами клинки во всю их длину, не снопы света.
Мы вошли в коридор на палубе сразу над той, где села капсула; выбрали этот путь, поскольку именно тут глубже всего доставал прожектор. Радист начал записывать маршрут в закрепленном на руке блокноте – во-первых, чтобы не заблудиться на обратном пути, а во-вторых, чтобы не потерять ориентацию по отношению к оси вращения остова корабля и противосолнечной защиты. Пассажир взял с собой также люминесцентный маркер и при каждом повороте отмечал им стены.
А свернули мы уже через двенадцать метров. Это были коридоры промышленного модуля – мы узнали их по ширине переборок и фабричным штампам над запертыми дверями. Все было покрыто легким налетом копоти и чем-то вроде графитовой пыли. Мы подсвечивали с боков, пока Пассажир протирал металл перчаткой. Появились порядковые номера, эмблема производителя и энергетические спецификации. Радист нажал кнопку и дернул аварийный рычаг, но дверь даже не дрогнула. Он обвел лучом фонаря коридор вокруг. Под потолком у следующего поворота парил труп семирукого автомата, паук-канделябр. У стыка стен тянулись пучки силовых кабелей толщиной с мужское бедро, тераджоулевый канал прямо из реактора.
– (шум) Он ходил на инженерном дежурстве.
– Знаешь, что это?
– (шум) Техногатор.
В свои последние дни «Беовульф» явно совершал рейсы как вспомогательная единица лунного инженерного корпуса. Мы находились в модуле робототехники и кибернетики класса Альфа-плюс, то есть предназначенном не столько для выполнения заранее заданных работ, сколько для производства средств для их выполнения – в космосе может случиться любое количество катастроф, все мы тут живем в искусственной среде, существование которой поддерживается машинами, и невозможно предвидеть, какой тип автоматов или интеллектронных систем окажется необходим в той или иной ситуации, нельзя также все их складировать на месте или транспортировать в случае потребности через всю Солнечную систему. Техногатор же способен за несколько часов сконструировать автоматику, способную справиться с любой проблемой, лишь бы в его распоряжении имелись материалы и энергия.
Радист записывал номера закрытых производственных ниш. Я не спрашивал, зачем они ему.
Коридор становился все более захламленным, нам все чаще приходилось отпихивать от себя куски оборудования, обломки механизмов, все более крупную метеорную пыль. Мы уже двигались гуськом – шедший впереди закреплял фонарь на шлеме и, освободив руки, раздвигал завесы мусора. Однажды вытолкнутые из левитационного оцепенения, они затем отскакивали от стен, налетали на очередные предметы, кружили, в зависимости от массы, в медленном балете или будто разъяренные слепни; их не тормозил воздух, не тормозила гравитация. Оказавшись в арьергарде, я развернулся на сто восемьдесят градусов и посмотрел назад. Весь коридор за нами кружился и пульсировал, будто содрогающийся от перистальтики кишечник. Мы влезали во внутренности мертвого организма, который, однако, после нас оживал мертвячьей, полутрупной жизнью. Свет фонарей на скафандрах прыгал по носящейся повсюду могильной шрапнели.
Вскоре она стала еще гуще. Мы добрались до перекрестка. В коридоре справа свет увязал во мраке на расстоянии в пару метров – там висели метеоритные обломки величиной с кулаки и головы, куски угольной и железоникелевой породы, пористого реголита, энстатитовых хондритов.
– Нам не протиснуться.
– (шум) Как это все тут оказалось?
Часть обломков вплыла в главный коридор, нам приходилось отпихивать камни с многокилограммовой массой и еще следить, куда они потом улетают, рикошетом рассыпались в замедленном темпе, будто бильярдные шары. Двигавшийся впереди Радист, тяжело дыша, предупредил об исключительно тяжелой преграде, которую он только что оттолкнул, и лишь направив на нее два фонаря, мы увидели, что, медленно вращаясь, пролетает над нашими головами, на миг вырванное из черного молока: труп человека в разодранном надвое комбинезоне. Радист оттолкнулся плечом от стены, развернулся вокруг сломанной балки, передал импульс банке со смазкой и уперся пятками в потолок.
Мы зависли вокруг, нервно облизывая его языками света.
– (шум) (шум)
У него отсутствовала левая половина головы. Разрез наверняка был сделан лазером – осталась ровная плоскость от макушки черепа до кости ключицы, extremitas sternalis  и manubrium sterni . Оттуда произрастал раскидистый куст кремниевых и медных схем, ниобиево-танталовых диодов, вакуумных ламп, длинных резисторов на оловянных жилах, в клочьях порванной изоляции и загустевшего тавота. Из corpus callosum  торчал вкрученный вертикально в обледеневшую мозговую ткань считыватель ферромагнитной ленты.
– (шум) Доктор?
Я осторожно раздвинул материю комбинезона. На белой майке следов крови не обнаружилось. Мужчина застыл с раскинутыми, будто для полета, руками, подогнув ноги. Правый его глаз – ледяной рубин – с маниакальным напряжением таращился в бесконечность между локтем Пассажира и коленом Радиста. Прежде чем он замерз, в глазном яблоке лопнули все кровеносные сосуды. Правая половина рта застыла в полукрике, показывая половину языка. Слева ему соответствовала половинка перфокарты. Я вырвал ее из этого кустарника обезумевшей электроники. Код на краю описывал элемент некоей техногаторской процедуры. Я передал карту Радисту. Тот записал код и спрятал ее в карман скафандра.
Вспомнив про карманы в комбинезоне трупа, я обшарил их, но не нашел ничего, кроме карандаша, нескольких резиновых прокладок и связки проводов. Однако при этом я обратил внимание на левую кисть покойника – лишь посветив вблизи, заметил, что ногти на ней на самом деле не ногти, их заменили квадратными эбонитовыми пластинками. Кожу кисти покрывала густая татуировка машинного штрихкода. Я отвернул рукав комбинезона. Татуировка шла вдоль всей руки. Либо ее сделали до смерти космонавта, либо уже после кто-то снова одел мертвеца.
– (шум) Доктор?
– Понятия не имею. Наверняка он погиб раньше. Но как, и что это вообще такое…
– (шум)
Повинуясь некоему абсурдному рефлексу, я повел фонарем в обе стороны в глубь коридора. Не наблюдает ли кто за нами, не подкрадывается ли? Но во мраке возник лишь хаос машинной могилы, движущийся и неподвижный.
– (шум) Де Грэ, третья волна, «Резонанс Трутня».
– (шум) Что?
– (шум) Этот космоарт в свое время уходил на Луне за триста тысяч. Теперь это банальность. Простейшие контрасты человек-машина. Вы видите всю топорность подобного рода симметрии.
У меня запищал кислородный таймер. Я предупредил их, и они замолчали. Я считал показания датчиков излучения. Ничего не изменилось. Где мы находились по отношению к оси вращения остова корабля, нашей «жемчужины» и защиты? Радист какое-то время изучал свои записи. Я закусил губу. Мы не слишком хорошо все продумали и наверняка не успеем вернуться в «жемчужину». Предполагалось, что нас прикрывает фланец атомного реактора какого-то из этих разрушенных кораблей или поселений. Но зашли ли мы достаточно далеко в глубь «Беовульфа», за пределы вектора пробитой в нем дыры? Радист считал метры и повороты. Он должен был знать.
– (шум) Окей.
И все же мы замерли возле трупа на долгие секунды, ожидая прилива солнечной бури, панического писка датчиков. Три светящихся диска бесцельно кружили по стенам, камням, трупу, обломкам машин и мебели; выброс адреналина в сотни раз умножал любое движение, любой танец света. Миллиметровое дрожание дюз проявлялось в двухметровой дуге прожектора.
Именно тогда мне показалось, что в гуще испуганных мыслей за движущимися завесами мусора высветилось некое другое движение, более резкое, неравномерное, движение иной, более крупной формы – там, у дна коридора-шахты, по которому мы уже прошли. Будто получив укол адреналина в сердце, я тут же вернулся туда мыслями и светом – но нет, ничего конкретного уловить уже не удалось.
Тик-тик-тик… мы переждали ожидаемый удар бури, и ничего не произошло – стрелки едва дрогнули. Нам ничто не угрожало. Однако настроение наше необратимо изменилось – если прежде нас толкало вперед свойственное исследователям и первооткрывателям волнение, то теперь от него мало что осталось. Уже не только я один размахивал фонарем, движимый не столько любопытством, сколько страхом. Круги, овалы и изогнутые пятна света прыгали по потолку, полу, стенам, липли к дрейфующим в коридоре предметам, то и дело нацеливаясь назад, на то, что оставалось позади. И под этими нервными лучами-взглядами перед нами возникали очередные загадки «Беовульфа».
Бездействующий робот неизвестной модели, воткнувшийся в стенную плиту, будто та налетела на него из-за угла разогнавшейся гигантской массой. Он был величиной с пылесос и состоял исключительно из замысловатой системы передач и зубчатых колес; нам не хватало воображения, чтобы сообразить, для чего он мог служить. В нескольких метрах дальше мы заметили стенную панель, сплошь покрытую ровными рядами и колонками цифр. Цифры были меньше сантиметра в высоту, казалось, будто их выжигали кислотой. Радист в первом порыве хотел их записать, но быстро сдался, поскольку на это потребовалось бы несколько часов. Между цифрами отсутствовали пробелы; внешне это был точно такой же белый шум, как радиопередачи Астроманта. Мы отметили отсутствие цифр 8 и 9; информация наверняка была записана в восьмеричной системе. Никто не знал, что бы это могло значить; иные системы, кроме десятичной и двоичной, нигде не использовались.
Вскоре мы наткнулись на открытую производственную нишу Техногатора. В луче прожектора она выглядела будто механическая рана в палубе модуля, кратер, выбитый во внутреннем резервуаре безумной робототехники, которая, освобожденная от убийственного давления, выкипела во все стороны, после чего замерзла, сгрудившись на решетках, переборках, балках и перегородках. Мы ошеломленно висели над этим мертвым уже неведомо сколько лет извержением металла, освещая его тремя кругами света, изгибавшимися на титановых корпусах, вбитых в металлолом в стиле барокко, на сотнях паучьих суставов, сплетенных в чудовищные скелетоподобные мозаики, на волнах шарикоподшипников, из которых то тут, то там высовывались столь же абсурдные силовые приводы и разинутые в пустоту насосы, а дальше свет отражался от хрустальных соцветий раздавленных и разбитых вакуумных ламп, блестел на барельефах электронных схем, распределительных таблиц и светодиодных индикаторов, бесцельно вдавленных в бесформенную кашу электронных полуфабрикатов. Чем дольше мы вглядывались, тем больше подробностей и безумного смысла видели в этом застывшем слепке механики. Здесь были слои, напоминавшие перекрывающие друг друга геологические страты. На подшипники из пропасти безлюдного конструктора выбрались мелкие роботы-чистильщики, но тоже изначально свихнувшиеся и уродливые: без дюз, без магнитов, без конечностей-манипуляторов. Что-то придавило их со страшной силой, впрессовав в ковер подшипников. По другую же сторону ворот – на моем «потолке» – в чешуйчатые туши абляционных крыльев ввинтились ряды горнодобывающих механизмов, сплошные челюсти, сплошные зубы, сплошные сверла и иглы, жадно вонзившиеся тройками и четверками в твердое основание, из-под которого тут и там торчали сверкающие полосы солнечных батарей, а под ними наверняка покоились еще более древние слои холодной анатомии. И так продолжалось на протяжении метров, десятков метров от производственной ниши, робототехнический гриб, наросший на палубах и стенах «Беовульфа», до пересечения коридоров и далее.
На перекрестке Радист заметил пиктограммы прошлого века, которые в числе прочего указывали на главную коммуникационную шахту; не говоря ни слова, мы направились туда. Мусор и обломки висели здесь уже не столь густо, мы двигались быстрее. Фонарь Пассажира выхватил из черного молока несколько предметов, напоминавших космоарт из каталогов Навигатора, но останавливаться мы не стали вплоть до самого туннеля, где оказались перед выбором одного из семи возможных путей: по шахте на верхние палубы, по шахте на нижние палубы или по коридорам в шесть частей этой палубы (минус коридор, по которому мы сюда пришли).
Мы посветили вглубь каждого из черных туннелей. Повсюду та же мусорная свалка. Радист сосредоточился на своих записях. Пассажир проверял, хорошо ли видны позади нас фосфоресцирующие знаки, которыми он украшал по пути плиты, переборки и балки.
Семь темных колодцев, из которых лишь луч света выхватывает колеблющуюся глубину, грязные плоскости стен и висящие между ними, будто в калейдоскопе, неподвижные мандалы из мусора. Мне не давало покоя воспоминание о недавнем привидении-недовидении – в самом ли деле заметил я нечто или кого-то, двигавшегося в далеком мраке? Я нырял взглядом и прожектором то в ту, то в эту черную штольню, преследуемый параноидальной мыслью, что, когда я смотрю туда или сюда, шесть других темных пропастей безнаказанно таращатся на меня.
– (шум) Так, из моих расчетов следует, что теперь нам надо…
– По шахте наверх.
– (шум) Что? Почему?
– Там кто-то прошел.
– (шум) Кто?
– Смотрите. И вы тоже посветите. Весь этот бардак вблизи – там есть палубы выше, до третьей или четвертой, посчитайте боковые отверстия – так вот, все, что вблизи, в самом деле висит неподвижно. Но когда мне удается поймать в луч света то, что дальше… О! Погодите. Тот ящик – видите? – миллиметр за миллиметром, но перемещается за край. И та муфта рядом – она вращается вокруг оси, только тоже очень медленно. И те камни…
– (шум) Вижу.
– (шум) Что это значит? Там прошел Капитан? Второй Пилот?
– (шум) Может, где-то глубже, а это отдаленный рикошет, остаточный импульс.
– А может потому, что это было давно.
– (шум) Как давно?
– Здесь, в пустоте? Месяцы. Годы.
– (шум) (шум)
Мы вплыли в ту шахту, самим своим появлением нарушив покой заполнявшего ее мусора, так что мы уже не были сторонними наблюдателями, просто наблюдать вообще стало невозможно, ибо чем глубже мы перемещались, тем более мощную волну возбуждали перед собой и оставляли позади, но важно было лишь то, что впереди, важны были следы чужого движения – которые мы необратимо затирали вновь добавленным импульсом. Миновав четвертую палубу, остановились в той же растерянности, как и в прошлый раз – в какую сторону идти?
Прожекторы заглядывали во тьму. Вокруг в черном молоке висели космический прах и трупы роботов.
– (шум) Там!
Луч Пассажира пригвоздил к месту то самое чужое движение. Мы замерли, скрестив свет фонарей на далеком повороте коридора.
Двигавшийся вообще не обратил на нас внимания, поскольку был слеп. Уродливое хромированное чудовище с семью конечностями, размахивая кривыми манипуляторами и дырявыми дыхалами, извивалось, как змея, прыгая от плоскости к плоскости, а за ним в космической тишине волочился зажатый в челюстях на хвосте уродца кусок металлолома, с летевшими следом обожженными и растрепанными проводами и лентами. Один металлолом тащил другой. Я никогда прежде не видел подобного автомата, а оглянувшись на подсвеченные в шлемах лица Пассажира и Радиста, понял по их ошеломленным физиономиям, что и они не видели. Этот кибернетический гибрид, вероятно, состоял из полутора, если не нескольких десятков фрагментов других устройств, будто созданное по методу Франкенштейна новое существо, – но с какой целью, для какой функциональности, под какой проект?
Уродец рванулся вперед, оттолкнувшись от вмятины в решетке, и скрылся за поворотом. Не говоря ни слова, мы поспешили следом.
Уже тогда я должен был что-то предчувствовать. Пассажир то и дело отводил свой фонарь от робота, светя по сторонам. Я знал, что он высматривает. Мы выплыли в главный коммуникационный ход «Беовульфа», возле кают-компании и пассажирских лифтов. Кают-компания была открыта. Она поросла лесом инсталляций космоарта, трехмерной выставкой в невесомости, не предназначавшейся, однако, для человеческих глаз, поскольку никто не мог продраться в эту гущу, чтобы заглянуть под самые верхние слои, – я понял это с первого взгляда сквозь дрожащие отблески этого паяного хитросплетения. Это был космоарт, не имевший ничего общего с искусством. Где-то дальше мелькнули хаотически встроенные в него части тела мужчины и робота, сервомотор и бедренная кость. Шахты лифтов, в свою очередь, заполнял белый водоворот порезанных на тончайшие ленточки страниц, вероятно, из всех книг бортовой библиотеки «Беовульфа». В главной навигационной рубке беспрерывно гонялись друг за другом в тишине и темноте три потрепанных ремонтных робота, пружинисто отскакивая от стены к стене; раздолбанная кабина напоминала военное побоище. Сколько лет они так гоняются? Кто подзаряжает их батареи? Из черного молока коридоров выплывали все новые чудовищные и абсурдные картины. На потолке перед лазаретом кто-то выжег ацетиленовой горелкой очень красивый фрактальный узор, переходивший в женское лицо. Отчего-то я был уверен, что это не творение машины.
Уродец из металлолома пьяно свернул под палубу вычислительного центра «Беовульфа», мы за ним, и там, за первой вакуумной переборкой (разорванной) наткнулись на целый склад – ящики с запчастями, фирменные пакеты с электроникой, новенькие с иголочки катушки кабелей, коробочки с вакуумными лампами, даже новейшая модель синтезатора речи (еще затянутая в пленку). На визитках, на перфокартах, нанесенные маркерами на изоляционной ленте, виднелись подписи. Я сумел разглядеть несколько. ЯН Т. ГОШАК, СТ. ИНЖ. «СПИРИКС», 0027410256/3030. Что мог означать этот номер? Или: К. К. &amp; А. Дж. КАК УДЕРЖАТЬ СТАБИЛЬНУЮ ПЛАЗМУ НА МАГНИТАХ 12Т? Или: МУРМУРИН И. О. – ТОЛЬКО НА СТАРЫХ ЧАСТОТАХ! Или: ГЕРБЕРТ ФОН ХЕЙТЦ, ПЕРЕВОД НА ПЛУТОН. Кто-то оставил также кассету с лабораторными анализами крови, замерзшими в лопнувших пробирках.
Летун-ломотун прокувыркался между всем этим, лишь чудом не зацепившись буксируемой железякой ни за одну здешнюю икебану, и отлетел рикошетом в вычислительный центр. Мы за ним. Двигавшийся впереди Радист вскрикнул, застряв на погнутой дверной раме, мы с разгона налетели на него, втолкнув его, кричащего, внутрь помещения. Мне хватило один раз взмахнуть фонарем, чтобы понять, что оно слишком велико для вычислительного центра какого-нибудь рейсового корабля, вчетверо, ввосьмеро, вдвадцатеро больше, мы летели через огромный зал, и в наших скафандрах тревожно пищали датчики излучения. Именно это остановило на пороге Радиста – вопль датчиков, настроенных на солнечный шторм. Я погасил свой фонарь. Наверху мерцали звезды.
– (шум) (треск) (шум)
Я ненадолго включил ручную дюзу, чтобы хотя бы затормозить, но до этого зацепился ногой о стержень или кабель, и меня развернуло назад, подкосив колени. Отдача швырнула меня совсем в другую сторону. Датчики выли все громче, к ним присоединился сигнал кислородного таймера. Темнота, два скачущих пятна света, река звезд и пылающий во тьме раскаленный докрасна кусок угля – все это совершало сальто в безумном темпе. Я еще успел при очередных оборотах увидеть выхваченные фонарями Радиста и Пассажира чудовищные завалы обнаженной электроники, тучи перфолент, работающие барабаны ферромагнитных программаторов, многотонные силовые агрегаты, поросшие старомодными циферблатами, и хромово-корундовую броню Марабу, который склонился перед всем этим будто безголовый железный монах перед рубиновым фонарем алтаря, – что-то там засветилось – среди машинных мегалитов сверкнул кровавый лазер – и ожила на них тысячерукая армия тератогенных роботов-уродцев – снова оборот, звезды, тьма – я еще успел вызвать в памяти таблицы электрон-вольт, радов и бэров, успев подумать, что наконец, наконец-то увидел Астроманта, прежде чем налетел на невидимое препятствие, череп ударился о шлем, рот заполнился кровью, я закашлялся (шум) и потерял сознание. (шум) (шум) (шум)

Когда я только начинал работать в клинике на Европе, я часто оставался на так называемые ночные дежурства. Фактически они длились десятка полтора часов, во время которых Европа скрывалась в электромагнитной тени Юпитера, прерывалась также связь с большинством станций и кораблей на юпитерианской орбите. В это время редко кто-то совершал посадку на базе или заходил с визитом, не было также просьб по радио о дистанционном диагнозе. После того, как я прочитал все, что имелось в моем распоряжении, у меня вошло в привычку просматривать архивы микрофильмов и фонограмм, где хранилась документация за полтора десятка лет с начала существования клиники: обследования, операции, консилиумы, истории болезней, протоколы несчастных случаев и вскрытия трупов. В какую-то из ночей мне попалась запись разговора уже не работавшего там интерна с неоднократным пациентом, пилотом коммерческого ледолова на контракте с юпитерианской горнодобывающей компанией. Сперва пилот жаловался на дурные сны – достаточно распространенный недуг после сбоя суточного цикла. Потом начал заявлять, будто гетеродин по правому борту вместе с пультом дублирующей распределительной системы замыслили против него заговор. В конце концов фирма направила его в клинику на принудительное лечение, поскольку он помочился в магнитную память навигационного калькулятора. Космонавтам на многолетних контрактах порой свойственны странные чудачества и смешные поступки, которые мы молча игнорируем. Этот пилот, однако, перешел все границы. После нескольких долгих бесед врач диагностировал у него синдром Урсанова-Иты, известный до сих пор скорее теоретически, симптомы которого, похоже, так и не были описаны полностью. Человек, изъятый из своей естественной среды, флоры и фауны, сада органической жизни, а также лишенный постоянных контактов с другими людьми – запертый вместо этого в стальных трубах и коробках, окруженный машинами, общающийся исключительно с мертвыми инструментами и аппаратами, лишь изображающими понимание и сочувствие, – рано или поздно начнет переносить на эту механическую мертвечину ощущения и черты живой среды. Это не происходит сознательно. Это не происходит внезапно. Но, вероятно, подобное случалось с каждым – в языке, в ассоциациях, в игре воображения. Лампочки на пультах не зажигаются и не гаснут – они моргают. Кондиционер не шумит – он шепчет и поет. Робота не заело на замерзшей смазке – он заколебался. Калькулятор не перегревается – калькулятор сердится. Насколько далеко зайдет подобное отклонение, зависит исключительно от душевного равновесия космонавта и его психической гигиены. Поэтому рекомендуются отпуска на Земле, или по крайней мере увольнительные на большие, густонаселенные базы. При этом никому неизвестно, как могла бы выглядеть третья и четвертая стадия синдрома Урсанова-Иты. Усматривает ли пациент интриги и злую волю в гравитационных течениях и вращении небесных тел? Подозревает ли логарифмические таблицы и число пи? В рамках лечения, если нет возможности быстро отправить пострадавшего обратно на зеленые луга, следует по крайней мере по-фрейдовски изложить ему психическую структуру недуга. Так же поступили и с тем пилотом. Дальше следовал пробел в документации длиной в несколько месяцев; пациент, судя по всему, не обращался с новыми проблемами или покинул систему Юпитера, отправившись в длительный рейс. Очередные записи были обозначены уже символом другого заболевания. Пилот на этот раз обратился с синдромом Урсанова-Бергера. Терапия оказалась успешной, и он прекрасно знал, что все это машины. Ему наглядно показали холодный детерминизм Вселенной. Ракеты стали ракетами. Реакторы – реакторами. Калькуляторы – калькуляторами. А человек – белковой машиной. «Я робот, доктор. Я слышу по ночам, как движутся в моей голове ленты программатора. Объясните мне эти алгоритмы. Я сам себя не перепрограммирую». И так далее и тому подобное. И это уже была фиксация посерьезнее, которую не столь легко снять одними лишь словами. Ему прописали сеанс гормональной химиотерапии, он должен был также много тренироваться при земной силе тяжести и следить за уровнем электролитов. Компания после недолгих юридических споров оплатила ему билет на Землю и полгода отпуска. Он не хотел возвращаться. Врачу не удалось добиться от него причины этого нежелания. Когда пилота наконец посадили на лунный рейсовик, он через два дня спустился к атомному реактору и, сорвав пломбы, смертельно облучился. Спасавшим его врачам он твердил в бреду, что жесткое излучение – единственный способ сломать жесткие алгоритмы программы, чтобы расшатать автомат в петлях математических команд. Он желал свободы воли. Но откуда в таком случае могло взяться в его программе подобное желание? Умирая, он бормотал что-то о красоте хаоса, расцветающего в стиле барокко в его шестеренках робота, о белом шуме, которым ядерное излучение прострелило его мозг. Чем больше он бредил, тем сильнее радовался собственному бреду, в котором распадались слова и мысли. Шум, бормотал он с улыбкой на губах, шум, белый шум, шум, шум шум шум.

VII. Первый

– (шум) Доктор? (шум) (треск) Доктор!
Я сплюнул. Сгустки крови липли к деснам. Похоже, я прикусил язык или губу. Сплюнул во второй раз, и холодный воздух ворвался в горло, холодный свет в глаза, холодный страх в члены. Шлема на голове не было, руки связаны за спиной. Где-то рядом продолжал трещать счетчик излучения.
– (шум) Где он (шум)
– (шум) Черт побери (шум)
– (шум) Доктор! (шум) (треск)
Шлем дрейфовал через тесную кабину, когда он приближался, голоса слышались громче, когда удалялся – их заглушал треск счетчика. Здесь не работал ни один вентилятор. Значит, неизвестный похититель бросил меня не столь давно. Я рванулся в путах. Лампа на потолке (который находился сейчас под ногами) каждые несколько секунд слегка меркла. По покрытым белой краской стенам перемещалась моя тень. Добравшись до угла, я попытался зацепиться руками за пустой стеллаж. Путы держались прочно – похоже, это был кусок кабеля в довольно толстой изоляции. В помещении виднелись два люка, со стандартным набором разноцветных лампочек сверху и широкой сенсорной панелью сбоку. Я находился в шлюзе.
Оттолкнувшись от стены, я надавил на панель коленом. В ответ лишь засветилась красная лампочка блокировки.
Шлем снова проплыл над моей головой.
– Эй! Слышите меня? Говорит Доктор. Кто-нибудь меня…
Противоположный люк с шипением раздвинулся, и внутрь ввалился Второй пилот. Он был в полном скафандре, с длинным мотком страховочного троса на поясе, с полотнищем металлической фольги в руке. В коридоре за его спиной царила тьма, но поскольку воздух из шлюза не вышел, там должна была иметься атмосфера.
Первое, что он сделал, ввалившись внутрь, – поймал мой болтливый шлем и вырвал из него радио, для надежности раздавив о стену.
Я быстро подсчитывал, сколько могло пройти времени. Сколько циклов совершил остов корабля под солнечной бурей? Хватит пятисот бэров, чтобы превратиться в ходячий труп. На земле человек получает в год около четверти бэра – величина совершенно иного порядка. Один русский на Меркурии получил тысячу сто и выжил. Но это русский. (Отстегнутый счетчик продолжал трещать где-то под стеллажами.) Если бы мы быстро вернулись на «Бегемот» и…
– Наденьте шлем, у нас нет времени.
– Руки.
Он распутал кабель на моих запястьях.
Я бросился к счетчику. Стрелка дрожала посередине желтой зоны. Я повернул датчик в сторону коридора. То же самое. Но сколько я успел получить до этого?
Я закашлялся. Гриппом мы заразились еще на «Бегемоте».
– Откуда тут воздух?
– Мне пришлось как-то освободить вас от шлема, я боялся, что вы захлебнетесь собственной кровью.
Я поймал шлем.
– Но как? На «Беовульфе» осталась атмосфера?
– Это не «Беовульф», это тот, второй.
Я защелкнул стальной воротник, проверил герметизацию. Кислород на одной трети. Не помешал бы компрессор.
– Вы боитесь, что нас подслушивают?
– Я знаю, что нас подслушивают. Он и они. Идем.
На фольге у него были нарисованы изображенные в разрезе планы палуб корабля.
– Речь идет о космоарте Астроманта?
– Не стоит шутить, Доктор. Пассажир может забрать себе весь этот мусор.
Он включил прожектор, я включил свой. Мы проплыли по короткому коридору в захламленную приборную (тоже темную) и оказались у следующего шлюза. Второй пилот хлопнул по сенсору, мы вошли, закрылся люк, засвистело, пискнул сигнал давления, открылся следующий люк. Второй пилот вытолкнул меня в открытый космос.
Я машинально затормозил, выстрелив из ручной дюзы. Вокруг меня закружился ковер из звезд. Над головой виднелись рваные полотнища сплошной тьмы – остов корабля, видимый с совершенно иной перспективы, с другой стороны. Я направил туда луч света. Ванадиевая броня борта, раскуроченные антенны дальнего радиуса. «Беовульф»? Не «Беовульф». Я вспомнил реку звезд над массой Астроманта, фольгу в руках Второго пилота. Неужели он мог меня оттуда…
Он схватил меня за ногу, развернул. Они висели втроем возле изломанной солнечной панели. Цвета их скафандров: Инженер, Первый пилот, Электронщик. Второй пилот дал выхлоп, мы медленно подплыли к ним. Я схватился за край панели. Инженер подтянул меня за плечевой ремень. Шлемы ударились о шлемы.
Лишь Первый пилот не пошевелился.
– Доктор, вы должны нам сказать, что это было. Несчастный случай?
Внутренние диоды его шлема продолжали светиться. Лицо застыло в гримасе протяжного крика, язык торчал между зубами. Мне показали выжженную в скафандре дыру, отверстие величиной с кулак на высоте ребер Первого пилота. Якобы в последнюю секунду чувствуешь, как слюна закипает на языке. Последствия нулевого давления в вакууме.
– Хорошо, – я посветил им в лица. – Против Капитана, да? Почему вы не…
– У него Марабу.
– Это оправдание для бунта? – я пристегнул датчик излучения к поясу. – Сколько у нас времени?
– Мы на оси, несколько часов.
А если я скажу, что это убийство?
Я молча смотрел на них. Они перешли границу. Обратного пути нет. Порочный круг возник в тот момент, когда нарушился строй «жемчужин» при подлете к дыре в остове «Беовульфа». И теперь они накладывают на каждое чужое слово, жест, выражение лица собственную проекцию самых худших из всех вообразимых намерений. К ним обращаюсь уже не я, но некая извращенная версия Доктора-в-Паранойе-в-Паранойе-в-Паранойе… И уже ничего не изменить. Если попробую объяснить – лишь еще больше увязну.
А если скажу, что это несчастный случай, – поверят ли они мне вообще?
Они нуждаются во мне, чтобы реализовать свои алчные планы, не высказывая их вслух, не признаваясь Самим-в-Себе.
Развернув Первого пилота кругом, я открыл защелки его скафандра, отстегнул от него шлем и с помощью Инженера обнажил труп до пояса, после чего посветил на кожу, в глаза, внутрь рта, пригляделся к ране в правом боку. У Инженера имелся на инструментальном поясе пирометр, и я нацелил его в грудь Первого пилота.
Они соприкоснулись со мной шлемами.
– И как, Доктор, и как?
– Холодный же труп, к чему мерить температуру в вакууме?
– Потому что так быстро в вакууме не остынешь, – ответил я, поглядывая на стрелку термометра. – Здесь нет среды, которая отбирала бы у тела тепло.
– Но от чего он погиб?
– Не от пробоины в скафандре и не от декомпрессии.
– Вы уверены?
– Он бы распух, по крайней мере в суставах. Кожа бы посинела. Ему могло бы разорвать легкие, в зависимости от рефлекторной задержки дыхания. Обычно на сознательную реакцию остается десятка полтора секунд, а у него было радио. Впрочем, вас же учили, вы должны были сдать испытания на Космокарту.
– Так что тогда?
Я снова повернул труп. Предоставленный сам себе, он медленно вращался по горизонтальной оси. Спущенный ниже бедер скафандр покачивал в пустоте дополнительными конечностями, будто уродливый осьминог.
– Угол удара – видите? Удар не был поверхностным, импульсным; он не только пробил скафандр, но и прошил несчастного навылет, сквозь позвоночник. У него сожжена половина внутренностей. Такие раны известны мне лишь по документам о несчастных случаях с промышленными лазерами. В вакууме подобное всегда застигает врасплох, поскольку луч ты не увидишь, пока он не угодит тебе прямо в глаз.
– Черт побери.
– Мне в самом деле нужно объяснять вам столь очевидные вещи? Вы это и без меня знали.
– Доктор…
– Вы тут его нашли?
– А что?
Я показал на темные плоскости солнечных панелей, переливавшиеся холодным радужным светом в луче прожектора.
– Прошло навылет, так что должен остаться след и позади цели. Если вы не перемещали труп… Хватит двух точек, проведите линию к источнику.
Они отделились от меня и снова собрались втроем, три прижавшихся друг к другу шлема, три сжатых в кулак лица в холодном сиянии. Что бы ни отражала сухая вибрация в их стеклянных колпаках, это не предназначалось для моих ушей.
Позаимствовав у трупа момент импульса, я медленно развернулся лицом к останкам кораблей. Конфигурация места убийства указывала на выстрел со стороны корабля поменьше, сцепленного с обломками и «Беовульфом». А поскольку в ней действовали внутренние системы, шлюзы, освещение, обогрев, циркуляция воздуха – то и энергоботы корабля могли быть пригодны для использования. Я блуждал по поверхности брони кругом света, стараясь, чтобы это не походило на целенаправленный поиск. Температура тела Первого пилота была далека от нуля Кельвина. Смерть наступила не столь давно. Тот, кто в него стрелял, мог все еще оставаться возле лазера; а мы висим тут, будто фарфоровые уточки в тире.
Естественно, если там вообще кто-то есть (Капитан). А не только Астромант и отряды его техногаторских уродцев.
Я нашел прожектором вход в шлюз, все еще открытый. Меня не привязали страховочным тросом, и это была их ошибка. Схватив кислородные баллоны Первого пилота, я включил ручную дюзу и поплыл обратно к шлюзу.
С этого момента все происходило в тишине, то есть на фоне моего дыхания. Кричали ли они мне вслед, несмотря на отсутствие радио? Преследовали ли меня? Я не оглядывался; впрочем, это было бы непросто – посмотреть назад в космическом скафандре во время свободного полета в невесомости. Добравшись до шлюза, я не стал терять зря времени: ворвался внутрь, хлопнул по сенсору, люк закрылся, зашипел воздух, я открыл внутренний люк и сразу же заблокировал его притащенной из приборной дюралюминиевой плитой, после чего вернулся в кабину с работающим освещением и заменил свои пустые кислородные баллоны на полные. Лишь тогда на мгновение остановился – чтобы перевести дух, подумать. У меня шумело в ушах. Пульс, давление, страх.
Что делать, что делать, что делать? Кровь шла исключительно из прокушенного языка, я пока что не плююсь кровью из внутренностей, уже хорошо. Но время, время! И ведь они уже не поколеблются, не остановятся на полпути. Второй пилот, Инженер. Электронщик. И все же – что Капитан с Марабу…
Я еще раз хлопнул по сенсору внешнего люка – снова безрезультатно. Кто устраивает шлюзы внутри корабля? Горняки. Горнодобывающие корабли класса «акула» вгрызаются похожим на вилку корпусом в планетоид, постепенно интегрируясь в рабочее пространство внутри скалы; на время эксплуатационных работ такой корабль остается соединенным со штольнями и туннелями системой внутренних шлюзов. Значит, «акула». Что объясняло бы также горнодобывающий лазер, прожегший печень Первого пилота, и множество парящих повсюду вокруг каменных обломков и пыли – остатков высверленной и раскрошившейся породы.
Я зажмурился, чтобы не поддаться спешке, тиканью часов, отсчитывающих кислород и жизнь. Подарим себе немного роскоши – время на раздумья.
Значит, «акула», я в «акуле». Что произошло? Корабль догрызал какую-то магнетитовую гору, когда что-то сломалось, что-то пошло не так, случилась авария и потребовалась помощь. Они вызвали ближайший инженерный корабль. Прибыл «Беовульф». И тогда…
– Говорит Капитан. Я знаю, что вы меня слышите. Сейчас семь шестнадцать по бортовому времени. В восемь тридцать произойдет ядерный взрыв. Я перепрограммировал реактор одного из разбитых кораблей. У вас есть час и четырнадцать минут, чтобы вернуться на «Бегемот». Говорит Капитан. Те, кто услышал, пусть передадут остальной команде.
Громкоговорители внутренней звуковой системы «акулы» передавали слова Капитана с глухим эхо, будто он говорил, засунув голову в ведро или запершись в шкафу.
Я проверил часы и поставил новый таймер. Час и четырнадцать минут.
Шум в ушах сменился ритмичным биением. Удары сердца, отсчитывавшие конечное время, назад от смерти. В скольких гонках за жизнь можно участвовать одновременно?
– Говорит Капитан. Я знаю, что вы меня слышите. Сейчас семь шестнадцать по бортовому времени. В восемь тридцать…
Я оттолкнулся, как для спринтерского забега. Влево, вправо, влево, вверх. Я находил в темноте направления в архитектуре «акулы», размахивая снопом света в поисках универсальных пиктограмм: путь эвакуации, путь к машинному отделению, путь к ближайшей кислородной нише, путь на мостик. Вверх, прямо, вверх, вверх. Я наткнулся на сгусток засохшей блевотины и труп кота, скоросшиватель, циркуль и банку масла. Вверх, вверх. В самом ли деле я настолько хорошо знал Капитана? Или только Капитана-в-Докторе, карикатуру в матрешке? Трап, переборка, мостик, вверх, вперед. Он не объявил бы подобный приказ с другого места, только не Капитан, не с некапитанского места. Мостик.
Я ворвался туда, даже не затормозив, размахивая в темноте лучом света и крича на последнем издыхании из-под открытого шлема:
– Капитан! Это я, я, Доктор! Нужно…
Он мелькнул на мгновение в пятне прожектора, тотчас же снова утонув в черном молоке, но я искал его, искал столь панически, что луч света хлестал его снова и снова, высвечивая все ближе, и снова, и снова, пока я летел, разогнавшись, к мертвым экранам и темным пультам управления, он плыл ко мне, расставив руки – и снова, и снова, все ближе – расставив бронированные руки, грудь его отливала пурпуром, над раковиной лазера пульсировал единственный глаз – и снова перед моими глазами тот четкий образ – образ Марабу, который приближался с механической неумолимостью, раскрыв объятия-клещи и воспроизводя с внутренней ленты запись Капитана («Говорит Капитан») – все ближе, ближе, пока он не настиг меня и не придавил к потолочной плите рулевой рубки, придавил и обнял с мегаджоулевой мощью, так что у меня отшибло не только дух, но и само ощущение тела, власть над чувствами («Говорит Капитан»), в объятиях машины, ласковых, будто наковальня.

– Машина, дорогой мой, – это грех человека.
Ему было семьдесят шесть лет, восемнадцать из которых он возглавлял Институт. После инсульта ушел на пенсию. Я навещал его на его приморской вилле, где он отлеживался на деревянном лежаке над дюнами. Толстая чернокожая сиделка приносила ему теплое молоко и таблетки. Она говорила ему «сладенький», говорила «молодец, молодец». Мы говорили «Профессор», никак иначе.
Неизвестно, когда Профессор начал свой эксперимент – до инсульта или после, и был ли инсульт тому причиной. У него имелась своя лаборатория на подземных этажах Института, и только он решал, кого допустить к ее тайнам. В конце концов он исчез, начались поиски, и лишь когда прожгли бронированную дверь, нашли его там, прогрызавшего вслепую путь сквозь потроха гигантского электронного вычислителя, нашли погибающего от истощения, с вылезшей наружу половиной мозга. На непогашенных экранах и корявых записках остались формулы Великой Теории Общности.
Никто не пытался воспроизвести ее целиком. Даже сам Профессор, спасенный, не сумел ее воспроизвести – у него уже отсутствовала та часть мозга.
Я сидел рядом с ним на песке, рисовал палочкой фигуры, пел Профессору старые песенки и задавал детские загадки. Речь шла о том, чтобы найти обратный путь в Сезам.
Он терпел меня с легкой меланхолией, снисходительно кивая головой.
– Вы все еще в это верите?
– Во что?
В ответ искривленный артритом палец Профессора странствует к виску.
Случился ли сперва инсульт, и Профессор, чтобы спасти поврежденный мозг, решил использовать в качестве протеза вычислительную машину – или именно его забавы с наращиванием лобных долей шкафами с вакуумными лампами и магнитной памятью привели к внутричерепному кровоизлиянию?
Мы знали только одно: существовала Великая Теория – в соответствии со сделанными собственной рукой Профессора записями – полная, связная и непротиворечивая, с доказательствами и проверяемыми предсказаниями, с тучей дополнительных гипотез, с тысячами физических применений. Она существовала, существовала, но где-то по другую сторону границы, там, за мостом, за тьмой.
Я приносил ему записи и распечатки из спасенной машинной памяти. Показывал формулы, осколки его открытия.
Он качал головой. (Из-под бинтов и шерстяной шапочки виднелись шрамы.)
– Не знаю, не понимаю.
– Может, хотя бы вспомните, Профессор?
– Я слишком глуп.
Теперь уже наверняка.
Возникла идея повторно пройти весь его путь, шаг за шагом, ступая по следам Профессора. Находились добровольцы, собственно, добровольцев у нас было множество, пылавших надеждой кандидатов в гении. Их не пугала необходимость трепанации черепа и экспериментального введения электродов в передний мозг. Некоторые сами по себе проявляли немалые научные таланты, принося воистину впечатляющие списки публикаций. Здесь, однако, имела место исключительная ситуация: появился шанс совершить изначально подтвержденное, изначально гарантированное открытие. Сокровище существовало, и даже было известно, как оно выглядит, – требовалось лишь к нему пробиться.
Профессор выслушивал мои отчеты об этих экскурсиях в темные континенты физики с легкой улыбкой, может, даже с интересом, но не большим, чем к результатам автогонок или прогнозу погоды на следующий день.
– Что вы говорите, что вы говорите, – качал он головой. – И как он, выжил?
Выживали многие. Некоторые даже утверждали, что в самом деле совершили открытие – они не могли после отключения воспроизвести недостающие основы Теории, но клялись, что помнят чувство озарения; у них сохранялись крайне ясные воспоминания о прикосновении к Истине, о мысленном охвате всей абстрактной конструкции – за секунду до коллапса, за мгновение до кровотечений, пожаров, взрывов ламп, потерь сознания, инсультов, электрических замыканий, перегорания предохранителей, аварий сверхпроводящих контуров. Если они и оставались живы, то с выжженной мозговой материей, наполовину парализованные, глухие или слепые, или немые, или без чувственных центров, или без центров логики, или без глаголов, или без имени и фамилии. Их увозили из Института будто жертв-инвалидов с линии фронта некоей варварской войны – пусть возвращаются в тыл героями сражения Разума с Природой, пусть залечивают раны. Уже подходят новые полки, отправляя в ядовитый туман и под град бомб новые мозги.
Менялись также генералы. Брали верх другие стратегии. В самом ли деле нужно соединять белковую кору с электронной? Не идет ли речь попросту о величине логической системы, неважно из чего созданной? Мы окунули во тьму половину графства, перегрузив ближайшие электростанции.
Профессор угощал меня конфетами с алтеем.
– Машина, дорогой мой, – это грех человека.
– Что вы имеете в виду, Профессор?
Он показал на пса, гонявшегося за чайками по дюнам.
– Мы могли бы нарастить ему третье, четвертое, пятое полушарие, соорудить в итоге нечто наподобие человеческого разума… верно? Но зачем, собственно? Зачем мучить животину?
Скрывался ли за этим некий более глубокий аргумент, содержательная информация? Или лишь воспоминание об обладании информацией?
Он не убеждал меня никакими логическими выводами, я не чувствовал себя убежденным. И тем не менее именно тогда во мне зародилось беспокойство, предчувствие неумолимого срыва, которое с тех пор меня не покидало, продолжая расти и сгущаться.
Похоже, подсознательно я пытался не столько понять Профессора – поскольку ничего такого, что можно было бы понять, он как раз не сообщал, – сколько декодировать, расшифровать, интерполировать. Физики в Институте рассказывали мне о моделях голографической космологии: все находится на поверхности Вселенной, вся информация содержится в ее границе. Я ездил к нему на море раз в два-три дня, оставаясь до темноты.
Грохот волн побуждал к молчанию. Профессор не спускался на сам пляж, так как трость проваливалась в песок. Мы прогуливались по старым аллеям одичавшего прибрежного парка. Профессор любил разглядывать капли воды, медленно стекавшие по листьям, иглам, коре. Сквозь рев моря вслушивался в звуки ветра, которые всегда застигали его врасплох, и он удивленно оборачивался, возможно, ожидая увидеть кого-то у себя за спиной – а это лишь шумел ветер. Когда мы уходили в относительную тишину, он быстро терял нить разговора; невозможно было обменяться с ним более чем шестью-восемью фразами, после чего Профессор возвращался по кругу в исходную точку или вообще бросал тему. В кармане халата он всегда носил последний номер местной газеты, записывая на ее полях мягким карандашом. Однажды, когда задремал на лежаке, я подобрал эту газету с надеждой найти в его записках какие-то указания, но это были лишь наборы слов, которые ни о чем не говорили, часто напоминая детсадовские стишки. В нескольких я опознал обрывки фраз, которые сам недавно произнес, но они не связывались ни с чем конкретным: прилагательное и прилагательное, глагол на наречии, три существительных с похожим звучанием слогов. Он также зачеркивал фрагменты текста в статьях. Возможно, мне следовало передать газету физикам, но я знал похожие лингвистические фигуры Роршаха из истории других случаев неврологических травм. Профессор, вероятно, воспринимал подобным образом весь мир, соединяя предметы и значения по большей части наугад. Он вырвал из своего мозга вместе с кабелями и электродами не только Великую Теорию Общности. Я не раз видел, как он сдерживает руку, уже готовую подняться, чтобы почесать раны под бинтами. Его помимо воли тянуло на ту сторону. Может, он прислушивался не к ветру и не шум ветра сбивал его с толку. Боль является сигналом организма – а каков ее эквивалент для интеллекта? Фантомная боль от ампутированного разума – который был разумом Профессора лишь полтора десятка часов, но что это были за часы! – эта боль наверняка преследовала его каждую секунду, чудовищное, невообразимое ощущение пустоты, утраты. Утраты чего? Мгновение он был человеком; мгновение миновало, отвалились стократные протезы умственных способностей, остался пес. И что он нам теперь пролает, что проскулит?
Вернувшись домой и едва перешагнув порог квартиры, я уже не сомневался в обратном – что это лишь мои впечатления и воображение, а не описание реального состояния Профессора.
Все это, однако, наверняка складывалось в конкретный профиль, в отпечаток, в оттиснутый в глине след правды, которая столь болезненно рикошетила в Профессора. Он был первой жертвой, неповторимой в том смысле, что все остальные уже знают – огонь жжет, вода мочит, а солнце слепит; он же пошел, открыв свой разум, беззащитный и не знающий границ.
– Что бы они ни построили, оно развалится.
Пес приносил ему палочки, мусор, мертвых животных. Профессор толкал и вертел их тростью, складывая из них на веранде мрачные иероглифы энтропии. Сиделка раздраженно их убирала.
Он крутил на старом проигрывателе фуги Баха и решал газетные кроссворды, вписывая одни лишь неправильные ответы. У него не бывали другие гости, кроме меня, поскольку друзей у Профессора не было, а из немногочисленной родни уже никого не осталось в живых.
Он умер осенью, на рассвете, свалившись на пол с плетеного кресла. Когда он не мог заснуть, когда просыпался ночью, то часто сидел в этом кресле у окна и ждал восхода солнца, глядя на морской горизонт. Обмякнув, будто деревянная марионетка со спутанными веревочками, он опрокинул кресло, разбив очки в роговой оправе и свою любимую чашку. Похоже, в последний момент хотел что-то нарисовать пальцем в разлитом молоке; пес вылакал его с паркета, размазав картину, а потом, привлеченный все еще гноящимися ранами, долго лизал ту часть головы Профессора, которая не так давно была трехуровневым электронным калькулятором.

VIII. Посвящение

– Следи за небом. Они подкрадываются со стороны звезд.
А он возится у распоротых пультов резервного терминала, вытаскивая наружу провода, кабели, лесенки резисторов, лиловые диоды отсвечивают на потном лице и нервно прищуренных веках. У него дрожат руки. Затхлый воздух отравляет едкая вонь блевотины.
Он привязал меня пересохшими противоперегрузочными ремнями у окошка аварийной переборки, поручив смотреть, скосив глаза, на кривые созвездия над Астромантом. Датчик излучения предупреждающе тикает на границе безопасной зоны. Стрелка бортовых часов, циферблат которых бледно фосфоресцирует над терминалом, присмирела на семи сорока девяти. Если эти часы, несмотря ни на что, правильно показывают универсальное рейсовое время Луны-один, в течение пятнадцати минут мы должны отправиться в обратный путь, иначе не успеем до взрыва укрыться в «жемчужине». Я откашливаюсь.
– Где Марабу?
– У реактора.
– Которого? «Беовульфа»? Сколько тут сцепилось кораблей – три? Четыре?
– Астромант контролирует «Беовульф».
– Но вы, похоже, не верите, Капитан, что он…
– Следи за небом.
Я прижимаюсь щекой к холодному стеклу. Косое окошко имеет в ширину всего полтора десятка сантиметров, приходится вывернуть под соответствующим углом шею и закрыть левый глаз, чтобы заметить движение теней на фоне звезд. Но там ничего не движется.
– Первый пилот погиб от выстрела из лазера.
– Да-а?
– Да. Что случилось? Вы ведь были вместе. Я знаю, что у Марабу есть встроенный рабочий лазер. Вы перепрограммировали этот автомат так, чтобы он подчинялся исключительно вам. Первый ведь вовсе не собирался взрывать Астроманта, верно?
Капитан на мгновение застывает в задумчивости, зависнув над разобранным пультом с пучком кабелей в одной руке и изолированными плоскогубцами в другой. Он очень медленно поворачивает ко мне голову. С его лба срываются капли пота, дрейфуя по кабине. Резкий свет неоновых трубок подчеркивает характерную бледность, анемичный румянец лица Капитана. На подбородке заметен явный след ожога. Я видел, как вываливались инструменты из его неуверенных рук, как он неуклюже ударялся об углы и стены, хватался за воздух. Смрад блевотины сверлит виски. И если его пока пощадил понос, то вряд ли надолго.
Я со всей силы прижимаюсь лбом к окошку, будто пытаясь выяснить, что треснет первым – бронированное стекло или мой череп.
– Вы вообще не собираетесь спасаться, – шепчу я.
А он моргает в замедленном темпе.
– Вы получили смертельную дозу рентгена и тяжелых протонов до самых костей, – шепчу я.
А он облизывает губки плоскогубцев.
– Вы вошли туда, в Астроманта, во время бури, и не успели вовремя уйти, – шепчу я, – у вас не был поставлен таймер, а в этой пещере негде укрыться, – шепчу я, – или нет, буря бы столь сильно тут не ударила, вы спустились к реактору, возились у открытого реактора, – шепчу я, – так что теперь никакая прибыль, никакие доли не имеют для вас значения, вы его взорвете, чтобы…
– Глупости.
– Что он вам такого сказал? Вы подключились туда непосред…
– Сказал? Сказал? – невозможно понять, какие чувства бушуют за его потным, напряженным лицом, то ли он сейчас взорвется неудержимой яростью, то ли панически рассмеется. – Тоже мне, мусорная свалка мыслей, колосс тупого бормотания, гильгамеш белого шума! Ты слышал его завывания и стоны, симфонию тресков и свистов? Смотрел в его осциллоскопы и индикаторы, на бессмысленную мешанину, выплевываемую на всех диапазонах, будто эта солнечная буря безумствовала прямо в нем, будто именно в нем кипел живой ад? Ты читал эти груды плотных распечаток, перемешанные библиотеки Вселенной на всех языках человека и машины, этот шифр идиота, тайный код стаи обезьян, бредовые секреты? Они видят секреты. Но все это бред, бред, бред! Иди, поговори с солнечными протуберанцами, подискутируй с выбросами плазмы, извлеки разум из красной бури на Юпитере!
– Сколько времени вы там, Капитан…
Он угас.
– Следи за небом, он идет оттуда.
– Кто, что, черт побери?
– Мы тут не одни, Доктор.
– А кто еще?!
Но он уже снова повернулся к электронным потрохам – уже не слышит или притворяется, будто не слышит.
Я дергаюсь в ремнях, но тщетно. Лишь отдаются болью свежие синяки от могучих объятий Марабу. Я сплевываю, целясь в голову Капитана. Слюна попадает ему в затылок. Он не обращает внимания.
Стиснув зубы, я выглядываю во тьму пещеры, но, ослепленный светом внутри кабины, почти ничего не вижу. Пытаюсь сориентироваться в пространстве относительно Астроманта – той темноты внизу напротив – и относительно входа с навигационной палубы «Беовульфа» – той темноты справа. Внезапно осознаю, что, хотя многого там не высмотрю, самим движением головы у окошка я шлю во мрак громкие сигналы, то заслоняя, то открывая свет, бьющий в космическое пространство из маленького прямоугольника. Делая вид, будто корчусь в путах, я посылаю таким образом медленное SOS тени и света, тени и света, тени и света. Кому? Вероятно, Астроманту.
Чтобы не считать в панике уходящие секунды (короткий путь к истерике), я мысленно оцениваю расстояния и геометрию разрушенных космолетов. Почему в «акуле», по крайней мере, в ее здешней части, есть свет и воздух, а в «Беовульфе» нет? Как произошла эта катастрофа? Что пробило дыру в открытый космос над Астромантом? И дыра ли это вообще? Я в очередной раз выглядываю в окошко. Какой силуэт обрамляет звезды? Неравносторонняя трапеция, из прямых линий, с резкими краями.
SOS, SOS, SOS. Я вспоминаю фаланги уродливых роботов, вулкан обезумевшей автоматики, взорвавшийся и застывший в модуле Техногатора, вспоминаю коридоры, заполненные машинным космоартом, который вовсе таковым не является. Как мы там пробирались, среди мусора и трупов механизмов, – через какие члены корабля, по каким артериям, к каким конструктивным узлам?..
Груды плотных распечаток, перемешанные библиотеки Вселенной на всех возможных языках человека и машины… Шифр идиота, тайный код стаи обезьян…
Единственный шанс на спасение: обратиться к Капитану на языке его собственного безумия, взорвать свихнувшуюся проекцию изнутри.
Выстукивая головой об окошко колченогий шифр, я рассказываю последнюю, скорее всего последнюю Гипотезу Доктора.
– Вы видели когда-нибудь, Капитан, сверлящую планетоид «акулу»? – А Капитан не слышит или притворяется. – Видели? Я смотрел фильмы на Европе. Она по мере работы вгрызается своим похожим на вилку стволом в скальную массу. Так что внутри она организована иначе, вычислительные центры и чувствительная аппаратура находятся не спереди, а внизу корпуса. Теперь я вижу, как они столкнулись, эта «акула» с «Беовульфом», как они сцепились разбитыми палубами и титановыми шпангоутами… Это не дыра в корпусе, сквозь которую видны звезды, – это разлив между корпусами двух кораблей, между плоскостями двух внутренних архитектур.
…За этой переборкой должны находиться операционные залы главного калькулятора «акулы». А мы, в свою очередь, вошли туда через компьютерную палубу «Беовульфа». Но так уж они столкнулись, носом в борт. Так слились друг с другом, сплели главные системы управления кораблей и электронные мозги, их вычислительные шкафы и блоки интеллектроники. Из чего, естественно, не возник бы никакой Астромант, мало обстучать молотком ведро катушек и ламп, чтобы родился вычислительный автомат… Но «Беовульф» нес в себе модуль Техногатора, не знаю только – уже работающий? Уже под контролем корабельного мозга? Под чьим управлением он находился в момент столкновения? Но наверняка все произошло именно так: получив повреждения в своих программах, он приступил к ремонту мозга, который сам руководил его ремонтными работами, слепой доктор, оперирующий самого себя, мало того, что слепой, слепой и уже зараженный, уже тронутый гангреной и чужими паразитами, ибо что восстанавливали движимые цифровым инстинктом роботы Техногатора, что латали и паяли его муравьеподобные автоматы? Не бортовой калькулятор «Беовульфа», но хаотическое сплетение калькуляторов «Беовульфа» и «акулы», абсурдную мешанину вычислительных контуров, магнитной памяти, ламповых схем, кибернетическую пародию на нуклеотидный мейоз, гоголь-моголь из двух мыслящих машин, и именно над ним бездумно трудились ремонтники, именно его они пытались вернуть в изначальный вид, то есть вылечить. Но не было никакого изначального вида! Нечего было лечить! И тот лечивший, тот, который лечил сам себя – не лечил, перестраивал, – уже изменился, уже был чем-то иным, и каждая его бесцельная, слепая, злокачественная операция порождала иной конструкт, и уже он посылал еще более абсурдные команды, от которых еще больше мутировал, и выдавал еще больший хаос из нулей и единиц, и в логовах Техногатора рождались еще более дикие рекомбинации роботов, а они расширяли его и превращали его элементы в нечто еще более безумное… И сколько же лет длится эта мертвая эволюция раковой опухоли, сколько тысяч оборотов мельницы случайной инженерии? Пока он не разросся на все пространство между корпусами. Он пережует камни, переварит руду с планетоидов, поглотит металлолом, ведь именно этим он питается, его кишки полны сырья – и может, лет через сто, может, через тысячу, но он разрастется дальше, вырвется из останков кораблей, распространится в космос.
…Только это вовсе не эволюция, ничего похожего на эволюцию: процесс не ограничен никакой селекцией, здесь нет давления среды, ничто не размножается и ничего не наследует, ничто не подталкивает Астроманта к лучшей приспособляемости – приспособляемости к чему? – никакая борьба за существование не формирует его для большей успешности – успешности в чем? Решает чистый хаос, – а может, уже нечто выкристаллизовавшееся из этого хаоса, но не порядок, не смысл! И то, что здесь рекомбинируется – не генетический код, но непосредственно логические структуры разума. Что с того, что мертвого? Нуклеотидные программы, приводящие в действие наши клетки, тоже на химическом уровне мертвы; жизнь – лишь следствие реализации программы. Понимаете, Капитан? Некроэволюцию, как те же самые процедуры наследования, воспроизводства и естественного отбора, выполняемые небиологическими машинами, копировально-ремонтными стальными машинами, пущенными на самотек, – такую эволюцию мертвечины еще можно было бы себе представить. Но тут происходит нечто иное, нечто чудовищное с точки зрения логики.
Шум, шепот, шум, нет, все-таки слова – кто говорит? – не Капитан – я замолкаю – а обрывки слов будто капают мне прямо в голову:
– …лик… ма-ра-та-ма… ва-ваку… тра… держ… раз… секу…
Кто, кто говорит? Я замираю, прижавшись затылком к стеклу, и меня пробирает холодная дрожь, ибо этот шепот доносится именно оттуда: из-за переборки, из темноты, из космоса, от Астроманта.
Капитан трудится над барабаном с чистой лентой, вкручивая ее с бенедиктинским терпением в потроха терминала. Он даже не оглянулся.
Затаив дыхание и слова, поскольку ужас схватил меня за горло стальным кулаком, я поворачиваю голову и взгляд в тьму за переборкой.
– …ва-вакуум… ак… ат… така… ли-ла-ли… эм… лем…
В голубом светящемся облаке маячит лицо Инженера. Он прижался шлемом к окошку в переборке, пытается мне что-то сказать, губы его шевелятся. Нервно подрагивают глазные яблоки. Он заметил, что я на него смотрю, и отодвигается, тени его перчаток указывают на что-то, чего я не вижу. Он поднял руку над головой, сгибает пальцы, хлопает себя по запястью. Время, нет времени. Я знаю, что нет времени. Скоро восемь.
Пронзительный треск отвлекает меня от Инженера. Перенастроенный Капитаном терминал выплевывает ленты перфорированной бумаги; это так стучат зубы перфоратора, тррк, тртрк. Капитан выхватывает из воздуха развевающиеся ленты и жадно читает с них коды, шифры, плотные ряды машинограмм.
– Приказы! – лихорадочно бормочет он. – Приказы! Значит, так они это понимали! Агенты, шпионы, идиоты! Чьи? Его! Его! – он мнет бумажный серпантин и рвет его на куски, водя пальцами по отверстиям, будто погруженный в чтение брайлевского текста слепец. – Бред, бред, что за бред! И война из-за бреда! Пророчества, приказы! Черное небо, что за глупости! Чтобы всю Солнечную систему запутать!
Мог ли он сойти с ума от одной лишь смертельной дозы излучения, могло ли оно так просверлить ему мозг – или само осознание неизбежной смерти вогнало его в безумный ступор? Но Капитан был последним, от кого я ожидал бы подобного срыва.
– …кии… тли… ик… лем… ни… раз… раз… раз…
Инженер снова отплывает от переборки, исчезая под поверхностью черного молока, совершает некие театральные жесты, хватая что-то во тьме, и – взрыв швыряет меня о стену, отбрасывает, я ударяюсь о другую стену, ломая ребра, шум, щелчок в ушах, порыв холодного ветра, белые космы бумажных лент улетают в пустоту через выбитую переборку, я хватаюсь за настенный шкафчик, разорванные противоперегрузочные ремни хлещут по лицу, я выпускаю из легких воздух, у меня десять секунд, десять-пятнадцать секунд жизни в сознании, кожу уже щиплет, холодные иголки вонзаются под веки, я отталкиваюсь от шкафчика, где мой шлем, его нет, я озираюсь по кабине, вакуум высасывает воздух и из следующих помещений, сквозь люк в глубине летят изнутри «акулы» тучи пыли, легкого мусора, крошки настенного покрытия, обрывки бумаги, Капитан мечется в собственном бумажном торнадо, словно танцующая среди белого огня фигура, пламя лент из нулей и единиц пляшет вокруг него, он погибнет в урагане украденных мыслей Астроманта, но нет, он там что-то дергает, вытаскивает из-за эмалированного корпуса терминала свой шлем, я отталкиваюсь коленом от потолка, попадаю Капитану локтем в шею, вырываю у него шлем, отталкиваюсь назад, одновременно надевая шлем на голову, подойдет или нет, металлический фланец, изоляция, резина, защелки, подойдет ли, подходит, открываю кислородные краны, боль разрывает гортань, меня бьет дрожь, я медленно дрейфую в угол кабины, в темный угол, в угол.
Сколько проходит времени, прежде чем я снова обретаю способность воспринимать образы, звуки, ощущения? Улитка неохотно высовывает рожки из раковины. Но нужно покинуть комфорт живого, теплого, дышащего тела, обратить свои чувства к недружелюбному миру. Где причиняет боль каждый глубокий вдох, каждое резкое движение.
Инженер уже вспарывает инженерским ножом труп Капитана, глухо кашляя внутри своего воздушного пузыря. Он нетерпеливо раздирает взрезанный скафандр командира, рассекает его рубашку, лезет внутрь толстой перчаткой.
Я ударяюсь шлемом о шлем.
– Оставьте его в покое. Нет времени.
– Еще один боится радио? Не мешай…
Он отталкивает меня и продолжает свою операцию над трупом.
Радио, у меня ведь нет радио. Мысль, однако, тут же разворачивается на сто восемьдесят градусов. Это не мой шлем, не мой шлем, не мой. Я проверяю контакты, открываю на левом рукаве кассету диагностики. Внутреннее радио – зеленый, звуковой контур – зеленый. Я щелкаю пластиковым переключателем.
– (шум) (шум) (шум) даже если бы у нас имелась такая роскошь, а у нас ее нет, Доктор, нет…
– Оставьте его.
– (шум) Тогда как проникнешь?
– Что?
– (шум) где у него это, он же носил на шее… (шум) Как пробьешься? Проклятый робот стережет реактор, он не допустит никого, кроме нашего дорогого Капитана, Второй пилот пытался, и кончилось оторванной рукой, все полетит к чертям через (шум) двадцать две минуты.
– Что это, кодовый ключ для Марабу? Даже если так, то как вы успеете с ним к реактору «акулы», а потом еще отменить там программу самоуничтожения?
– (шум) Незачем, Капитан ведь тоже поддерживал контроль в эфире. Электронщик уже у гермозащиты реактора, я передам через динамики, (шум) Помогли бы лучше!
Спокойно, спокойно. Нужно лишь отойти от обрыва и взглянуть на все это без дрожи, как на загадку или медицинскую проблему. (Забудь о часах.)
– Может, удастся, может, нет. А в «жемчужинах» нам бы ничто не угрожало.
– (шум) Прекрасно, в доле вы не участвуете, можете сидеть в «жемчужине».
– Да вы все с ума сошли. Рискуете жизнью ради добычи с Астроманта?
– (шум) А что мы тут делали с самого начала? Что, тебя кто-то заставлял? (шум) Мы все кинулись наугад в эту гонку.
Я хватаю его за плечо. Инженер вырывается. Он уже содрал с Капитана весь скафандр, вспорол все кармашки и ящички, теперь обшаривает карманы его шорт, стаскивает с него носки.
– Господи, ради этих нескольких миллионов…
– (шум) Миллионов? Миллионов? Дурень, ты хоть знаешь, что они тут из него добывали?
– Что?
– (шум) (шум) почему он хотел его взорвать? (шум) всех библиотек (шум) (треск)
Я машинально хватаю ленту перфорированной бумаги, все еще ползущую из наполовину разобранного терминала. Естественно, мне ничего с нее не прочитать. Может, тут вообще нет ничего читаемого.
– Он велел мне высматривать других гостей. Он их боялся, всерьез боялся. Это уже были бредовые видения, но… Якобы они проскальзывают прямо из открытого космоса, через эту щель между корпусами над Астромантом. В самом ли деле Капитан кого-то там видел? Гм… Но помните черный фрегат? Пассажир невольно обманул нас космоартом, такая у него была навязчивая идея. А ведь это якобы искусство – лишь побочный продукт, меньше всего важный. Капитан же подозревал некие политические игры, читал тут военные указания Астроманта. Не похоже, чтобы все можно было свалить на пустой бред металлолома, слишком уж примитивная теория заговора. Но… Что вы делаете?!
Инженер останавливается, уже воткнув нож в желудок Капитана; тело не успело остынуть, по острию ползут темные бусинки крови.
– (шум) уже никакой пользы, раз уж ему все равно тут погибать? Так что мог и проглотить.
– Или выкинуть в космос. Вы не успеете. Сейчас восемь одиннадцать, бежим к «жемчужинам».
– (шум) слишком легко сдаешься. Эта игра (шум) величайшая сокровищница человечества. Радист вам не говорил?
– Что он там нашел в том хаосе?
Однако я вспоминаю легенды. Кто рассказывал первым? Инженер. Изобретения, открытия, идеи, прорывы… Прогресс. «От Астроманта», «Астромант изобрел». «Астромант передает». «Проект Астроманта». И те подношения, те молитвы у алтаря. Как удержать стабильную плазму на магнитах 12Т? Воистину, как?
Я закусываю губу.
– Это все ничего не значит. То, что по всей Солнечной системе рассказывают сказки, приписывая Астроманту все необъяснимое, вовсе не значит, что в этом пораженном раком металлоломе светится хотя бы искорка разума! Вы дали себя обмануть Тайне. Как с космоартом – тут то же самое. Вы дорисовываете очертания зверя – в собственном многоэтажном воображении, – ибо вам кажется, будто вы увидели во мраке сверкающий глаз. А там ничего и никого нет. Лишь расплодившийся хаос.
Инженер задумчиво смотрит на меня, перестав потрошить труп. Слушает ли он вообще? Не слушает. Разговаривает с самим собой.
Все это не имеет никакого смысла. Восемь двенадцать. Я погибну тут вместе с ними.
– Все это не имеет никакого смысла.
Я бросаюсь к выбитой переборке. Инженер отпихивает труп и летит мне наперерез, мы неуклюже сталкиваемся, на поломанных ребрах играют аккорды боли.
– (шум) Никуда ты не пойдешь.
– Да забирайте хоть все, не нужны мне никакие проценты!
– (шум) Цвета, Доктор. Давай сюда шлем.
Я инстинктивно отталкиваю его от себя.
– Без глупо…
– (шум) (треск) (шум)
Инженер включает ручную дюзу, реактивная сила разворачивает его боком, в другой руке у него нож. Я швыряю в него петлю противоперегрузочных ремней и ныряю во тьму пещеры Астроманта. Сразу за краем резко сворачиваю влево, за пределы светящейся полосы, и прижимаюсь к стене. Гашу диоды внутри шлема. Дышу. Он слышит мое дыхание. Я выключаю передачу, оставляя прием.
В отверстии появляется салатного цвета плечо, часть торса. Инженер осторожен, он не готов прыгнуть во тьму, гонясь вслепую.
Я моргаю. Цвета, цвета. У Инженера скафандр салатный, у Капитана – снежно-белый, у меня – желтый. С первого взгляда видно, что шлем не соответствует всему остальному. А в шлеме – радио Капитана. Куда он мог сунуть контрольный ключ Марабу, если ему приходилось на ходу менять его программу в космической пустоте?
Как проверить? На контрольной панели на плече не высветится, я не знаю, к каким контактам оно подключено.
Инженер снова исчезает в кабине. Я быстро включаю прожектор, ищу в захламленном пространстве между корпусами выход коридора, по которому добрался сюда с Радистом и Пассажиром. Тем временем луч выхватывает красный ящичек, дрейфующий прямо у меня под ногами. Восклицательные знаки, молнии и черепа предупреждают о его содержимом: это со складов «акулы», взрывчатка горняков. Именно так Инженер взорвал переборку.
Свет прожектора думает за меня. Я наблюдаю, будто сидящий в высокой ложе оперного театра тишины зритель, как он то отскакивает, то вновь возвращается к ящику. Колебания, сомнения, повороты возможного будущего – все в лишь нескольких подрагивающих движениях светящегося пятна, в нескольких секундах. (Быстро, быстро, быстрее, пока не вернулся Инженер с новым планом.)
Значит, ящик: нет, да, нет, да, да.
Я подтягиваю к себе стальную коробку, гашу прожектор. Инженер не защелкнул замок, крышка контейнера осталась приоткрытой. Заряды – круглые жестянки с вогнутым дном. Развернувшись спиной к входу в кабину, я подсвечиваю их диодами. Часовой механизм ставится вращением угловатых дисков, в прямоугольном окошке скачут цифры. Предохранитель – красный рычаг под жестяной пломбой, нужно сперва ее сорвать. Я помогаю себе острием зацепа страховочного троса.
Затем с силой отталкиваюсь по наклонной траектории, так, чтобы пролететь через свет в кабине, одновременно удаляясь в глубь пещеры, лечу, и в то короткое мгновение, когда неоновое солнце выхватывает меня из черного молока, и я смотрю сквозь разорванную переборку на побоище от предыдущего взрыва, на Инженера, который тащит к порогу угловатое устройство с длинными хвостами кабелей и, увидев меня, быстро поднимает пустую руку…
– (шум) Доктор! (шум) (шум)
…я швыряю в свет красные жестянки, одну и другую.
Мне пришлось заранее рассчитать время, так что я предпочел добавить пару секунд, вместо того чтобы самому в спешке разлететься в клочья. Я знал, что Инженер не успеет вовремя поймать и выбросить заряды. Он тоже это знает. Замерев на три секунды, он также выпрыгивает во тьму. Волна разлетающихся обломков ударяет его в спину. Кувыркаясь с безвольно раскинутыми руками и ногами, будто зеленая морская звезда, он исчезает во мраке.
Я выстреливаю из дюзы, быстро, руководствуясь чисто чутьем. Меня разворачивает, и я полностью теряю ориентацию – в каком направлении, на сколько градусов, по какой оси. Одновременно я другой рукой оперирую прожектором, в панике ища Инженера. Погиб? Выжил? Радио молчит. (То есть шумит.) Либо он его выключил, либо оно повреждено. Лишь датчик излучения трещит со смертоносной частотой. Над моими согнутыми коленями мерцают звезды; небо вращается над головой. Неужели остовы кораблей повернулись именно этой стороной к солнечной буре? Тогда я в любом случае мертв.
Но слишком свежо в памяти чувство облегчения после чудесного спасения жизни, натянуты тетивы, заведены пружины. Я буду сражаться до последней секунды. Выстреливаю из дюзы, убегая из-под открытого неба, в тень от звезд. Не хватает времени, чтобы сделать выбор, а каждый из них теперь под знаком катастрофы. Включить фонарь? А если Инженер выжил и увидит? А если не включу и снова налечу на что-то в темноте, покалечусь, разобью шлем? Но в вакууме не так-то просто увидеть не рассеянный свет. Так что это за красная светящаяся точка, что за огонек пульсирует передо мной? Нажимаю на рычаг прожектора и сразу же другой рукой включаю дюзу – стоп! Иначе я влетел бы на него с разгона, прямо в его центральный массив. Зависнув так, будто канареечно-желтая фигурка неуклюжего человека, я шарю светящейся лапой по горам и долинам Астроманта, по его лесам и лугам, городам и вулканам, сколько же в нем десятков и сотен метров, сколько тысяч тонн металла, стекла, промышленной интеллектроники, какое изобилие механических форм, механизмами же созданных! Будто в океанских глубинах или в космической бездне, искрится там время от времени серебристая звездочка, пройдет по линиям тени полоса открытых разрядов, карманные молнии закрутят жернова математики, пульсар из-под камня, квазар из-под базальта блеснет и погаснет, золотой песок вычислительных систем сложится в головокружительное созвездие, тоже едва на долю секунды, и снова мрак, снова молчаливые Гималаи машинного разума, машинного безумия. Я мог бы часами водить лучом света по скалам, расселинам, склонам и волнам переплетенной кибернетики, но не составить в уме общей картины, не обрисовать очертания чудовища. Только там посередине, в яме, в пасти, в каверне, в спиральной воронке радиационных трактов, под сталактитами магнитных помп и прессов, за сеткой медных проводов, в ресницах рыжих катушек, там пылает рубин одинокого лазера, пучок, рассеянный в какой-то густой среде, хорошо видимый из любого места перед обличьем Астроманта. Зачем он вмонтировал в себя этот лазер? А зачем вообще что-то вмонтировал? (шум) Дрожит рука, дрожит свет. Там, там, что это – диски с дорожками памяти, увеличенные в тысячу раз? Программные ленты, клубящиеся огромными тучами? Ряды оптических считывателей, читающих тьму? А тот черный поднебесный ледник (шум) – искривленная стена холодных экранов и осциллоскопов, величиной с половину офисного здания.
То пенящееся половодье внизу – горы бумажных распечаток, которые в течение многих лет неустанно извергает из себя Астромант, а потом их наверняка пожирают другие машины, вновь перерабатывая в чистую бумагу и отправляя в подключенные к лихорадочно бредящим ламповым мозгам печатающие устройства. Какие мудрости хаоса он там выписывает? (шум) (шум) Не именно ли за этим сюда пробираются те, кто падает со звезд, следуя по коридорам жертв и просьб? Не в этом ли выдающемся бреду агенты читают свои приказы, а ученые – лживые рецепты невозможных открытий? Пока Астромант считает, он невозмутим.
– (шум) (шум) (шум)
Но это не шум, этот звук нарастает из складывающихся воедино миллионов других звуков – если бы я только мог услышать каждый по отдельности! Может, тогда я сумел бы понять Астроманта. Ибо у меня нет сомнений: он так говорит, так поет, на всех диапазонах, на всех языках. Чем ближе я подплываю к Астроманту, тем отчетливее пробивается в наушниках: слово, последовательность писков, несколько щелчков морзянки, электронный визг, рокочущее эхо, пульс, пульс машины.
«Понять Астроманта!» Я будто пробуждаюсь от гипнотического транса. Хватило одного мгновения, чтобы я угодил в ловушку абсурда; прекрасно зная, что это нечто непостижимое, я напряг разум, напряг воображение, пока оно, изголодавшееся, не схватило с радостью жалкий ошметок смысла, обглоданную кость логики.
Как защититься? Это сидит в нас глубже всего, записано в генах, выжжено в мозгу, забито в сновидениях.
И еще: (l+√5)/2.
Я отрываю луч прожектора от рубинового глаза, отвожу взгляд.
В черном молоке возникает салатного цвета фигура, влетает в свет. Рука тянется к поясу, срывает предохранитель, швыряет пятисекундную бомбу. Я гашу фонарь и резко ухожу вправо и вниз. (шум) (шум) Адреналин врывается в сердце огненной сосулькой, ледяным пламенем. Был ли это Инженер? Я убегаю. В трапеции вращаются звезды. Моргает глаз разозленного быка. (шум) Я убегаю.
Взрыв тих и темен. Все начинается через секунду после взрыва. Мозг обезьяны должен обрисовать страх вытянутым пальцем, обезьянье сердце знает: Астромант пробудился. (шум) (треск) (шум) Сперва подо/передо мной расцветают гигантские мандалы электрических разрядов, дуги молний, словно кроны леса тысячи генераторов ван дер Граафа. В их поразительной красе, в хирургическом блеске простираются ландшафты машинного новообразования. Но это уже не горы, не статичные массивы – теперь каждый край и линия тени, каждая орография Мандельброта и стальная геометрия пребывает в движении: в одно мгновение на поверхности Астроманта вскипели бесчисленные полчища автоматических чудовищ, уродцев и карикатур, калеки, рожденные поколениями калек, хаос, созданный хаосом и хаос производящий. Но что они делают – сразу же вгрызаются в тушу Астроманта, открывают рыла горелок, включают зубастые пилы и лазерные резаки, в ход идут кусачки и сверла, безумно пляшут отверточные пауки и муравьи-паяльники. Безумие реконструкции столь внезапно, что роботам все равно, что им переделывать; они режут и заново собирают других роботов, а те принимаются за следующих, может, именно тех, которые только что породили их подобно чудовищам Франкенштейна, может, вложили в них часть себя, а может, из их частей мгновение назад возникли. И эта каннибальско-совокупленческая оргия лишь набирает силу; как бы я не старался проследить спокойным взглядом (а я убегаю, убегаю, убегаю), невозможно сказать, куда ударил горнодобывающий заряд, какой фрагмент Астроманта он уничтожил и уничтожил ли вообще что-нибудь, а ведь именно из-за него вся эта ярость мертвой инженерии, именно потому Астроманта пожирают и воскрешают, но нет, уже не отличить конструкт от конструктора, объект от субъекта, материю от действия. Астромант создает сам себя. Разрушаются блоки сверхпроводящих электромозгов и растут новые. На моих глазах раскладывается оригами из металла и стекла массой в сотни тонн, изменяются созвездия катодно-анодных огней и узоры внутренних разрядов, громоздятся свежие калькуляционные полосы и несутся между разорванными палубами «Беовульфа» и «акулы» новые процессорные морены. (шум) А над ними сверкает и мерцает мозаика образов и графиков, высвечиваемых в нечеловеческом темпе на колеблющейся стене из тысячи малых и больших экранов, миллионов бортовых циферблатов, выпуклых стекол осциллографов, дисков потенциометров. Что же такое они все показывают? Какую лавину информации выбрасывает из себя Астромант? Сердце обезьяны рвется наружу, но я заставляю голову отвернуться от роршаховых красот; именно с этого началась деменция Капитана. Я убегаю, убегаю. Разворачиваюсь боком к вектору, проверяю прожектором путь впереди. Уже близко, несколько секунд. Но прежде чем опуститься на рваную решетку палубы и нырнуть в тесный коридор молитвенных жертв и космоарта, я бросаю последний долгий взгляд на геологические конвульсии Астроманта – в чем не мог себе отказать – и вижу там, через один перевал от кратера красного глаза, между жерновами ферромагнитной памяти, на языке блестящей жести, оплетенный и прошитый сотнями искрящихся проводов, в короне горящих вакуумных ламп, разрезанный пополам имбриуминиевой инсталляцией вакуум-арта, вижу оранжевый скафандр Радиста, скафандр и окоченевшее тело в нем. Разбитые линзы его очков, иней от кислорода на усах. Астромант расцветает вокруг мертвеца спиральными бокалами антенн, неутомимые стальные мастера поспешно достраивают арабесковую архитектуру дикой логики, черное молоко кипит от вспышек молний, кабели в разноцветной изоляции извиваются, будто грива всплывающей Медузы, ах, как же все это неописуемо, эйфорически прекрасно! Я сбежал.

IX. Разговор

Я сбежал, пробился помеченным светящимися маркерами Пассажира путем к «жемчужине», заперся в бронированной капсуле. Слишком поздно, было уже восемь сорок три. Восемь сорок три, но реактор не взорвался. Я с трудом добрался до кресла, покрытого гущей заполнявшего все пространство от пола до потолка космоарта. И лишь загерметизировав болид, подняв давление до атмосферного и сняв шлем, заметил скорчившегося в углу под массивной туманностью космического искусства Пассажира в его голубом скафандре. Он был без сознания. Я измерил температуру и уровень облучения, ему и себе. Он умирал, а я? Похоже, нет. Я проглотил противорадиационные таблетки и обезболивающий порошок из аптечки «жемчужины», два пакетика, а потом еще третий, поскольку боль в голове как раз нарастала до гудящего крещендо. Восемь сорок девять. На экранах – остовы кораблей, дыра, звезды, камни. Из динамиков – шумы и трески. Я вызывал всех живых на частотах Капитана и «Бегемота», но тщетно. Одурманенный и лишенный эмоций, чувствуя опасную сонливость, я вплыл глубже в объятия кресла. Восемь пятьдесят две. Почему не было взрыва? Мне не сразу удалось пробудить в себе надлежащее любопытство. Почему реактор не взорвался и не взрывается до сих пор? А если Инженер остался жив? Остался жив и вместе с Электронщиком перепрограммировал Марабу, выведя его из подчинения Капитану? У них там есть воздух, есть энергия, наверняка найдутся и запасы воды, еды. Кто знает, что есть в других кораблях и поселениях, наполовину усвоенных и переваренных слетевшим с катушек Техногатором? Им не обязательно сразу возвращаться. В крайнем случае можно съесть труп. (Я уже слегка уплывал.) Они дождутся, пока прилетит очередной поисковик, мародер, шпион. И откупятся – или украдут у него корабль. Могут также воспользоваться «жемчужинами». «Жемчужинами»! Мне придется дистанционно переправить их на «Бегемот», их нельзя здесь оставлять. Но на «Бегемоте» – что дальше? Вернусь один? Так или иначе, нужно как можно скорее лечь под диагност в лазарете. У меня лихорадка. Я прикладывал ладонь к вспотевшему лбу, и она не опускалась, тоже теплая, невесомая. Я уплывал. Боль в ребрах и голове проходила, и я чувствовал, что сейчас окончательно тут засну, впервые за столько часов наконец оказавшись в безопасности, безопасности, безопасности. В этом тесном полутемном пространстве, в бронированной жемчужной утробе, в королевском кресле, окруженном со всех сторон экранами, огоньками, кнопками, обросшим атоллом отмерших отростков Астроманта, глядя из беззаботного комфорта во тьму машинной тайны… Когда астронавт возвращается во времена колыбельных из детства, он возвращается именно в этот момент. Завернутый в неуязвимый конвертик любопытный малыш плывет сквозь космос, большой и холодный, темный и чужой. Касаюсь ладонью холодного стекла монитора… Меня пробирает дрожь. (Потому что у меня лихорадка.) Почему нет взрыва? Я пытался перебрать в голове варианты, но мысли, будто намазанные маслом, выскальзывали из размякших мозговых извилин. Как все произошло? Я, Радист, Пассажир – Инженер, Второй пилот, Электронщик – Капитан, Первый пилот, Марабу… А теперь Пассажир уже почти мертв, а остальные… В самом ли деле Капитану излучением снесло крышу? Если бы я знал, что в самом деле с ними случилось!.. Меня швыряло, будто шарик в пинболе, от случайности к случайности, от трагедии к трагедии. Но – подумай также об их судьбе! подумай с их точки зрения! – разве только меня одного? Капитана, Первого, Второго, Радиста, этого беднягу, что рядом со мной, – всех их перемололо в жерновах хаоса и паранойи. Мы влетели в скопище обломков, и с этого момента что-то изменилось – будто на нас влияла близость Астроманта, на нас или на сам ход событий, не так ли проявляется этот самый подобный лавине астромантский хаос? И только ли по отношению к нам, или к каждому, ко всем до нас, ко всем после нас?
И хаос ведь не пустой, ибо обезьяне достаточно увидеть глаз чудовища в полночной чаще, но хаос, генерирующий все новые извращенные понятия – спирали разума – иероглифы энтропии… (Проснись!) И заразно ли это, разносится ли, можно ли это принять в себя и передать дальше, как принимают и передают они – так ли все происходит? Астромант, пожирая скармливаемые ему информационные дары, выплевывает из себя потоки лент с буквенно-цифровым бредом, которые, однако, жаждущие видеть смысл люди воспринимают как очередные откровения, заповеди, пророчества, а потом выполняют их в окружающем мире, и именно так распространяется в виде новых метастазов по всей Солнечной системе эта абсурдная война? И не только война, поскольку если здесь в самом деле берут начало новые изобретения, научные открытия – это ведь не сам Астромант. (Проснись, проснись!) Почему нет взрыва? Марабу не выполнил приказ – но потому ли, что Инженер этот приказ изменил, или потому, что изменилась логическая архитектура робота, и эта инструкция уже ей не соответствовала, не помещалась в контурах и языке робота, который никогда не уничтожит Астроманта и не причинит ему вреда? Да, я уплыл, и мне было хорошо. Под закрытыми веками передо мной представал Марабу, присмиревший под лазерным взглядом Астроманта, присмиревший, а может, именно к Астроманту падающий, может, тянущийся к нему, а может, это Астромант тянулся к автомату струей мертвой стальной жизни, так что, может, после это уже был не Марабу, в нем уже пустило корни семя хаоса, шум, белый шум опутал его программы. Выхватив из воздуха шлем, я выковырял из него радиомодуль. Ключом к Марабу оказалась плоская коробочка с электронными схемами. Я воткнул ее в соединитель радиомодуля «жемчужины». Подкрутив до максимума мощность передачи, начал передавать в эфир последнюю, безусловную инструкцию для робота.

– В пустой жестянке при нуле «же» не так-то легко покончить с собой.
– Сколько прошло? Почти сутки? Ты думал, мы все погибли?
– Видите эту железку? Я бы в конце концов отломал край, заточил. Как долго умирают от жажды, Доктор?
– Неделю и больше.
– Долго.
– Прими душ и приходи в кают-компанию. Нужно поговорить.
Я ждал под вентилятором, куря толстую земную сигарету, возле моего локтя парил термос с самогоном. Мне казалось, я голоден, крайне голоден, так что я наготовил себе еды как на пиршество для всей команды, в основном белковые кашки и выпечку, но со всеми доступными в распределителях вкусами, а также с невозможными в них сочетаниями вкусов, пока не понял, что впустую трачу запасы, поскольку есть не хочу, не могу. Так что я вернулся за самогоном. Я пил и курил. Спутниковые системы замкнутых в разбухших пакетах и контейнерах кушаний дефилировали через кают-компанию, совершая медленные пируэты. У меня не было сил за ними гоняться.
Курить мне не стоило: хватило одного легкого кашля, чтобы грудная клетка превратилась в шипастую камеру пыток. Навигатор застал меня, когда я, скорчившись в позе эмбриона, пережидал очередную волну боли. Выдавив себе из машины Флудса стаканчик йогурта на свежих бактериях, он поедал его ложка за ложкой, даже наслаждаясь кислым вкусом. Светлые волосы, все еще мокрые, липли к статному черепу Навигатора, оставляя в воздухе созвездия мелких капель. Он надел белые тренировочные штаны и белую футболку. Умывшись и переодевшись, успел бы еще обойти половину «Бегемота», но не мог же я следить за каждым его шагом. Что мне оставалось? Приходилось хотя бы изображать доверие.
Он смотрел на меня скорее с любопытством, чем со страхом, – еще один безошибочный признак его молодости.
Чаши весов между нами должны были расположиться иначе, все-таки я его освободил, даровал ему жизнь, он был в полной моей власти. Но он уже чувствовал, уже знал, что все изменилось.
Я выпустил дым через нос.
– Сколько тебе лет?
– Двадцать семь.
– Вот видишь, все-таки мне придется тебе поверить.
– Вы очень плохо выглядите.
– Да уж.
Замигали лампочки, «Бегемот V» протяжно застонал. Подобная дрожь проходит по кораблю несколько раз в сутки. Мы ее не замечаем, во сне поворачиваясь на другой бок, а если пишем, то лишь на секунду задерживая руку.
Подтянувшись ближе к столу, я хлопнул по сенсору пепельницы, и та с громким визгом проглотила пепел.
– Я хочу знать… тот сигнал в буе… ты все еще рассчитываешь, что кто-то появится?
Он ненадолго задумался.
– Нет, – он поколебался, прижимая к губе ложечку. – Вы закрыли лазарет. У нас раненые?
– Пассажир умирает. Смертельная доза излучения, не уверен, что исключительно из-за бури.
– А остальные? Они не вернутся от Астроманта?
– Остальных больше нет. Сумеем управлять «Бегемотом» вдвоем?
У него перехватило дыхание.
– Вы серьезно?
– У нас нет выхода.
– Все? Все? И Капитан тоже? И Первый?
Я медленно кивнул.
Он всматривался в меня, будто я одним этим жестом совершил массовую казнь.
– Вы мне все расскажете?
– Расскажу. Но сперва – так как, сумеем?
– Вы же сами знаете. Команда нужна для выставления курса, а также начальных и завершающих маневров. В остальном мы требуемся только в непредвиденных случаях.
– Выведешь корабль на курс?
– После бури?
– После бури.
Он потупил взгляд.
– У нас еще есть время.
– Нет-нет! Забудь про свои планы.
– А что? Проголосуете против?
– Ты погибнешь, если полетишь туда.
– Так сильно фонит? Я пережду шторм.
– В «жемчужине» у меня полно космоарта, Пассажир насобирал. Придется тебе этим удовлетвориться. Пойми, я не могу тебя отпустить – без тебя мне отсюда не выбраться.
Я положил перед ним оружие. Он скривился, будто капризный ребенок.
– Но почему? Туда прилетают и улетают, я же знаю. Что вы такое сделали?
– Каждый, кто войдет туда, погибнет. Марабу его убьет.
– Что?
Я достал из кармана сломанный ключ к Марабу, который повис над обшарпанным столом в виде двух неравных кусков.
– Я отдал приказ, и его уже никто не отменит. По крайней мере, до тех пор, пока Марабу вообще будет придерживаться каких-либо приказов.
Навигатор осторожно дотронулся до ключа черенком ложечки.
– Что вы сделали? – прошептал он.
– Это лишь временная страховка. Ибо нам так или иначе придется протолкнуть Астроманта. Для тебя есть дополнительная работа: найти как можно лучше скрытую орбиту, отклоняющуюся от старой орбиты Астроманта. Погоди! Ничего со мной не случилось, я не сошел с ума. Сам же видишь, что нам придется договориться, другой возможности нет. Я все тебе расскажу, ты поймешь. Естественно, мы затрем твой «бунт» из реестров, поменяем запись в бортжурнале. Ну, давай же, очнись. Хочешь кофе?
Я заварил кофе. Навигатор бдительно наблюдал за мной. Из распахнутых внутрь «Бегемота» коридоров в кают-компанию веяло сгущенной темнотой, в безлюдных модулях автоматически гасли лампы – но там, где прежде была меняющаяся, подвижная пустота обитаемого пространства, теперь висел гранитный вакуум одиночества, тысячи тонн вакуума, мы остались одни на корабле, одни, одни.
Я начал рассказывать, повернувшись спиной и зависнув над кухонным автоматом – и пока Навигатор не видел моего лица, пока не мог заглянуть в глаза, шло легче. Но все равно, когда я описывал Астроманта, меня стиснуло болью от поломанных ребер, и я прервал рассказ, дыша сквозь зубы; и это тоже было частью описания. Навигатор молчал. Не оглядываясь, я подтолкнул к нему термическую колбу. Я рассказал о Капитане, Инженере, их планах, безумствах. Я рассказал обо всем. Снова стало больно, и становилось все больнее. Но Навигатор должен был меня понять, это было самое важное. Я рассказал вплоть до последнего бредового видения в «жемчужине», вплоть до страшного приказа.
Я открыл глаза. Лампы дрожали в пузырях обжигающего зрачки света. Навигатор застыл с полуоткрытым ртом. Он хотел что-то сказать, но передумал. Хотел сказать что-то другое – и вновь взял свои слова обратно.
Наконец:
– Значит, вы, собственно, как Капитан. Охотнее всего уничтожили бы его без остатка, верно?
– Нет, не знаю, не так. – Как ему объяснить, чтобы он понял? – Капитан мог в самом деле утратить ясность мыслей под воздействием тяжелого излучения. Но он мог поступать так и по хладнокровному убеждению. Почему? Я думал об этом. Чтобы предотвратить войну.
Навигатор короткими глотками потягивал горячий напиток; сосредоточившись на кофе, он мог сосредоточиться на том, чего не видел, смотреть прямо на то, что было ему рассказано. Сквозь колбу, сквозь стол, сквозь стальные палубы.
– Если Солнечная система – в самом деле арена деятельности агентов Астроманта, которые исполняют непонятные команды с непонятной целью, ничего не зная друг о друге, распространяя по миру его цифровое карканье…
– Им даже не обязательно воспринимать друг друга как агентов. Если Астромант дает им изобретения, которых они иначе никогда бы не совершили, не дошли до них человеческой мыслью, как им отличить рецептуру прогресса от рецептуры катастрофы? Они не ведают, что творят; просто не могут знать, что творят.
– Вы думали, будто я агент, военный шпион?
– Может, и так. Может, и Пассажир тоже. Это никак от вас не зависит.
– Астромант дергает за веревочки? – усмехнулся он.
– Нет! Нет, нет, нет! Там нет никаких планов, никакого разума. Никакой логики и программы, только хаос! Понимаешь? Мы должны его спрятать, переместить, причем настолько далеко, чтобы его не обнаружили по тем обрывочным радиопередачам. Ибо если бы он передавал целенаправленно, в полную силу, естественно, никакие курсовые шахматы не имели бы смысла.
– Но, если все так, как вы говорите, Доктор, тогда мы останавливаем не только войну, но и прогресс, да?
Я кивнул.
– Оно и к лучшему.
– Что?
Кофе все еще был для меня чересчур горяч. Я открутил пробку термоса, глотнул церерского самогона. Мне удалось сдержать кашель. Закурив очередную сигарету, я на мгновение прижался затылком к стальной стене. Та была чудесно холодной. Я уже впрыснул себе стероиды от лихорадки, но меня все еще била дрожь.
Я стиснул обеими руками виски. Навигатор смотрел на меня исподлобья. Я закрыл глаза ладонями, свет ламп врезался в зрачки, оставляя желтые и красные следы под веками в форме кривых букв Х и V.
– Возьми мигрень, отними боль, но оставь внутреннее давление. Чувствовал когда-нибудь, как трещит голова? Будто она сейчас лопнет? Но я говорю не о биологии, а о чистом интеллекте. Как? Чувствовал?
– Может, этого кофе не…
– Сколько тебе лет?
– Двадцать семь, – ответил он уже тише.
– Послушай. На Земле… то есть почему я сбежал в космос… Но! Тебе пришлось бы увидеть его здесь собственными глазами, это просто невозможно, он разрастается и перестраивается в слепой гонке алгоритмов, с каждой итерацией все больше противоречащих друг другу, энтропия давно должна была его превратить в чистый шум, в машинную фигуру шума. Так откуда все это берется, откуда, откуда, ОТКУДА?!
Шепотом:
– Не знаю.
Выдох. Вдох. Выдох.
Я продрейфовал вдоль стены, сигарета и термос плыли вместе со мной, колба с кофе ушла на разгонную орбиту, вслед за раскрученными эпициклами ужина, но медленно, медленно, все теперь происходило в удушающем замедлении, Навигатор водил за мной немигающим взглядом, нет, я не уплывал.
– Хорошо. Послушай. Либо прогресс имеет границы, либо нет.
…Имеется в виду – иные, нежели границы природы, как граница времени, ибо после смерти Вселенной некому уже будет толкать прогресс вперед, не будет даже «переда» и «зада» на временной шкале. Но помимо этого – есть ли тут некий встроенный тормоз, или нет?
…Ибо если нет, то рано или поздно уйдет в небытие каждая цивилизация, вместе со свойственными ей технологиями, как те тяжело бронированные корабли на атомных реакторах; со свойственной ей наукой, с внутренней иерархией науки, вроде нашей: физика, электроника, кибернетика, химия, потом, может, биология, может, математика; и со свойственной ей культурой, в том числе также способом мышления и говорения о науке и технологии. Уйдет – и ее заменит другая, более развитая с точки зрения прогресса. Пойми, что это означает: каждая – это каждая, то есть и та, что после каждой, и так без конца. Верный ли это образ? Что в какой бы момент ты ни взглянул на Вселенную, наиболее развитая в ней цивилизация всегда имеет перед собой бесконечную последовательность еще более развитых цивилизаций?
…Что всегда будут науки, которые лучше, сильнее, реальнее. Понимаешь? Есть ли в этом смысл?
…Но если все иначе и этот процесс на самом деле наталкивается на некий безжалостный «стоп» – на чем этот «стоп» мог бы быть основан? Откуда его неизбежность?
…Были теории. Как та, известная под многими названиями, теория Вечного Возвращения, Круга Событий, гипотеза Исчислимых Возможностей. Мир – в по-разному определяемых границах – содержит в себе конечное число элементарных частиц, которые существуют в конечном числе дискретных конфигураций в пространстве. Прими такой образ, и уже теорема Пуанкаре о возвращении покажет, что прогресс в самом деле наталкивается на последний барьер: в точно исчислимое время все возможные конфигурации материи будут исчерпаны, и начнется повторение мира, то есть также повторение прогресса. Ибо материя – это также наши мозги, нейроны и дендриты в мозгах; конфигурации частиц кодируют конфигурации мыслей, – я поймал сигарету и очертил собственный череп ореолом дыма. – Какую мы можем иметь гарантию, что мы сами, наши науки, машины, и ракеты, и весь наблюдаемый космос не является энной итерацией вечно повторяющегося процесса?
…Энтропия? Энтропия может играть роль очередного элемента игры: система вернется в нулевое состояние, и энтропия отступит. Откуда нам знать, что такого уже не случалось? Все часы физики заводит одна и та же рука, нет никакой внешней меры.
…Когда-то мы – не мы – другие люди – но все же мы, мы, поскольку такие же самые, вплоть до мыслей, – уже летали по Солнечной системе на «Бегемотах», «Молохах» и «Беовульфах», уже когда-то открывали теорию относительности и Великое Объединение, уже когда-то родился Астромант и случились все войны, реализовались все заговоры. Все это было описано, забыто и описано вновь, сотое эхо сна-мифологии. Теперь мы разыгрываем все заново, столь же наивно, ибо память – тоже материя.
– Но вы в это не верите?
Я пожал плечами.
– Это «стоп» чисто в академическом смысле. Вплоть до последней возможной конфигурации никто «извне» Вселенной не подтвердит эту гипотезу. Мы будем идти вперед маршем Прогресса, пока не наткнемся на стену, и даже этого не почувствуем, поскольку нас уже не будет. По определению невозможно помнить Великие Повторения.
– Память – это материя?
– Да, так что подобное воспоминание не умещается в возможных конфигурациях системы: конфигурация N плюс один, содержащая в себе память конфигурации N, будет иной – как правило, более богатой – конфигурацией, чем N плюс один без этой памяти.
В глазах Навигатора блеснуло уже иное любопытство.
– А ваш «стоп» – какой?
Я глотнул водки. У меня быстро пересыхало в горле. В глубине гортани щекотал предвестник страшного кашля, перышко в руке палача. Я глотнул водки еще раз.
– Мой, не мой… мы же работали много лет, сколько нас было!.. Прогресс, прогресс следует из накопления знаний. Чем больше мы знаем, тем лучше описываем действительность, тем точнее познаем правящие ею законы и, используя их, тем более совершенные и могущественные орудия создаем. Все это можно свести к проблеме управления информацией, причем вопрос не в величине и уровне сложности того, чем мы управляем, но в необходимой величине и уровне сложности того, что управляет. Это новая наука, которую не удастся свести ни к одной из более ранних наук – математике или психологии. Глядя в будущее и проектируя таким образом прогресс, мы попросту продолжали бы правила, действовавшие прежде, – что есть глупый редукционизм.
…История науки знает множество подобных переходов, своеобразных порогов сложности. Тогда говорят об эволюции. Есть набор частиц, так или иначе связанных между собой, и для их понимания достаточно законов химии. Но вот частицы складываются таким образом, что из них возникает живой организм, и химии уже недостаточно, часть функций и действий организма может объяснить лишь более высшая наука, биология. Но вот организм развивает мозг, в мозгу зарождается интеллект, сознание, и биологии уже недостаточно: часть функций и действий мозга может объяснить лишь нейрология и родственные ей науки. Но вот мозг – или какая-либо иная система обработки информации – с целью продвижения этого набора информации еще дальше, к более обширным обобщениям, вынужден достичь такого уровня сложности, что и тех наук становится недостаточно. Появляются новые правила, странные и удивительные, не сводящиеся к правилам нейрологии, психологии, теории информации.
…Выше определенного уровня, чтобы двинуть вперед прогресс, требуются системы, которыми правят законы высшего порядка, невыводимые из законов низшего порядка – так же, как из химии не вывести социологию или психиатрию.
– И эти высшие законы – вы их знаете?
– Мы как раз пытались их открывать. Среди них находится – как мы предполагаем – закон «стопа». У этой области науки даже еще нет названия. Доксология? Прогрестика? Мы подобны биологам за мгновение до эволюции из химического бульона первых органических систем.
Я нацелился сигаретой в Навигатора. (Рука дрожала.)
– Почему нас еще не посетили чужие цивилизации, находящиеся на высших уровнях развития, владеющие своими чудесными технологиями, науками, развивавшимися миллионы лет? Не потому, что чужих цивилизаций нет, – но потому, что нет высших уровней развития. Это, – я глухо ударил по стальной стене, хлопнул по толстому стеклу испорченного потолочного экрана, – и есть высшая степень, последняя степень. Они летают в своих системах на таких же медленных грузовиках, так же таращась на звезды и с тоской глядя на галактику.
– Но, собственно… почему? Они пытались придумать нечто большее – и что?
– И пытаются, и пытаются, и пытаются. У природы множество тайн для познания – вот только охватить и формализовать их может лишь такая система обработки информации, которая нарушала бы именно те законы, каковые она хочет познать.
Он все еще не мог уложить все эти идеи у себя в голове.
– Ну а на практике, как на практике выглядит этот «стоп»? Физик, например, садится за уравнения Эйнштейна, хочет рассчитать условия локального обхода барьера скорости света – и что? И у него в мозгу срабатывает некий предохранитель?
– Одно из двух: либо он не способен осмыслить качественно высшую теорию, и тогда, естественно, он ее не открывает; или способен, и тогда с ним случается то же, что с силачом, который достиг такой мышечной массы, что могла бы поднять рекордный вес, но скелет его уже не способен удержать эту гору мышц. Это не вина реальности как таковой: она наиболее рациональна по своей природе. Познание возможно. Невозможен познающий.
…Причем, как я уже говорил, проблема не в биологических или химических свойствах, но в самой структуре этой «сверхсложной» системы управления информацией, так что это касается и людей, и каждого…
Он вскочил.
– Ага! И вы считаете, что Астромант…
– Да.
– Так разве они хотели чего-то дурного? Инженер и другие? Вы сами говорите, что Капитан сошел с ума, – он протянул руку и, опередив меня, поймал вращающийся в воздухе термос. Открыл, понюхал, прикусил губу. – Вижу, вы очень плохо себя чувствуете, Доктор. Вам нужно выспаться, у нас есть время, я понимаю, что после всех этих драматических событий вы боитесь и предпочли бы…
Я закашлялся. Он замолчал, пережидая мои страдания, слегка обиженный, что я столь низменным способом заткнул ему рот.
– Боюсь ли я, – прохрипел я, – или скорее хотел бы увидеть сломленными все барьеры «стопа», увидеть собственными глазами необузданный Прогресс?.. – Свет снова резал глаза, я опустил веки. – Когда я услышал об Астроманте, сперва в виде неясных слухов от Инженера, потом уже слегка догадываясь на основе того, что мы находили в развалинах, и наконец из слов Капитана и Инженера там, в «акуле», из их планов – какую картину я представлял в воображении? Именно некий иной по своей природе конструкт, возникший не в процессе эволюции и не из планов разума, конструкт, никак не связанный законами «высшей науки». Но когда я взглянул в его пылающее око, в бычий глаз Прогресса, налитый холодной машинной кровью драгоценный камень, – меня пробрала дрожь и под череп вонзилась ледяная игла. Я заглянул ему в глаз и увидел нескончаемый ряд цивилизаций, следующих друг за другом, подобно бессчетным степеням в алефе, и каждая цивилизация все могущественнее и могущественнее… увидел, и…
– Вы испугались чудовища Прогресса, – похоже, Навигатор хотел улыбнуться, но улыбка замерла на его губах, превратившись в гримасу. – Но теперь, когда вы уже знаете…
– Что я знаю? – я криво оттолкнулся от синтезатора Флудса. – Что в Астроманте нет ни единой значащей мысли, лишь мешанина из нулей и единиц, а все его шумы-приказы – лишь ниагарские водопады противоречащих друг другу идиотизмов, которые, возможно, ответственны и за эту войну? Да! Разве это не вариант? Нет Мыслей! Нет Разума! Есть лишь всепожирающая бестия, рассевшаяся посреди хаоса и хаос источающая – и, видимо, именно этим путем, именно оттуда он приходит, когда уже не может прийти мозговой дорожкой – из безумия – Прогресс!
Я тяжело дышал.
Навигатор подплыл ближе, оттолкнувшись от стола.
– Хватит, достаточно. Идем. Вам нужно отдохнуть, Доктор. Оставьте это, вы пьяны.
Он потащил меня в коридор. С тихим жужжанием вспыхивали лампочки. Металлические кишки «Бегемота» гостеприимно расступались перед нами.
Вероятно, я все еще бормотал себе под нос эхо последних мыслей («из безумия – Прогресс!»), поскольку Навигатор раздраженно дернул меня за руку, вытряхнув из пальцев сигарету.
– И что с того, если из безумия? Даже если и так? Что с того? И хорошо! У нас будут лучшие, более быстрые космолеты! Мы преодолеем барьер скорости света! Вырвем у природы ее тайны! Колонизируем галактику!
– Ага. И почему же ни одной цивилизации не удалось этого раньше?
– Откуда вам знать, что не точно так же…
– Оно уже началось! Уже развивается! – я ритмично бил кулаком по головкам заклепок и винтов, по герметичным фланцам люков. – Не видишь? Оно идет рука об руку с Прогрессом – как грусть с мудростью, недомогание со старостью. Астромант одной рукой дает изобретения и открытия, а другой – хаос, безумие, роршаховский шум. И эта бессмысленная война – первый симптом раковой опухоли.
– Тогда что? Уничтожить его? Но зачем тогда прятать его на тайной орбите? Капитан был последовательнее.
Я качал головой, хотя скорее это голова безвольно колебалась на моей шее.
– Я не могу сам принять такое решение… Возможно, второй Астромант никогда больше не возникнет. Возможно, он не возникал никогда прежде в истории Вселенной. Раз в миллиард лет, вопреки термодинамике… Он бесценен! Но нет, нет, по другой причине – он является точкой отсчета, второй стороной уравнений. Где-то между ним и мозгом обезьяны проходит граница, на которой включается «стоп» Прогресса. Он миновал ее, поскольку не поднимался по ступеням растущих возможностей, а сразу образовался из хаоса – человек тоже может возникнуть из случайного танца атомов, если достаточно долго подождать. Если бы мы знали спецификацию подобной логической системы…
– То что? – Навигатор развернул меня к моей каюте и слегка встряхнул. – Доктор, Доктор… Выспитесь. Вы сами себе противоречите. Я ведь слышу, что на самом деле вы хотите все того же самого – исследовать его, познавать. То есть открывать. Толкать науку вперед. Исследуя природу вписанного в законы Вселенной запрета прогресса – вы совершаете прогресс. Как вы намерены вырваться из этого парадокса? Сами раздумья о границе познания отодвигают эту границу.
– Возможно, ты прав… – я обмяк в дверях, дыша еще чаще. Невесомость, однако, в немалой степени маскировала мое состояние, на Земле я бы просто свалился. Я вытянулся через порог, теряя чувство вертикали. – Ибо, видишь ли, с той, с этой, с той стороны лежит темная пропасть. Бездна. Но если я полностью отвернусь от Прогресса, что мне останется? Ну что? Я не такой, как Капитан. Я так не могу. Пусть даже прогрестика… – Навигатор толкнул меня к койке, и я поплыл, неуклюже изогнувшись, хватаясь за свет и тень. – Ибо если мы на века, навсегда остановимся в этом месте, на последней ступени перед эшафотом, – то что вместо? Что станет двигателем для будущих поколений, что заведет их дух, какой мотор даст энергию деяниям человека, зачем нам вообще тогда жить, что нам останется, что, что, что?
Ответ у него нашелся без проблем:
– Искусство.

Как описать это предчувствие, ночную дрожь, зуд между полушариями мозга? Если бы я только мог проникнуть в себя, и одновременно вне себя, какой-то внутренней конечностью ощупав то место, где рождаются мысли, где набухает ткань новых идей, наросты образов, которых не увидишь нигде в пространстве измеримых предметов, раковая опухоль абстракций, которые не явятся в мир, ибо не имеют для него ни формы, ни смысла, расталкивающая извилины шишка, которую не чувствуешь саму по себе, но которая, подобно черной дыре, накручивающей на себя туманности мыслей, распирает тебе череп, день за днем, ночь за ночью, теория за теорией, распирает, пока тот не лопнет с тихим треском, ты уже чувствуешь под пальцами линии напряжений, паучью френологию катаклизма, уже, уже. Как описать? Все это как бы происходит по другую сторону границы, за реками, за пропастями. Ты издали наблюдаешь туманные пейзажи, где стоят гигантские здания неизвестного назначения, башни, машины, виадуки, пушки, нет, это лишь иллюзорные подобия. Но уже одно то, что ты замечаешь их очертания, выделяет тебя из всего человечества; только ты один можешь попытаться осмыслить их истинную природу. И одновременно ты знаешь, что именно один этот шаг в их сторону, один шаг в пропасть и бездонную пучину, который позволил бы тебе уловить образ в идее, идею в правилах, правила в словах – именно этот шаг ты сделать не в состоянии. Ты наклоняешься вперед. Давление в черепе растет. Ты напрягаешь взгляд. Трещит кость. Черная дыра засасывает в себя мысли о жизни, мысли о повседневных делах, о случайных необязательных людях, а потом и все предназначенные для их укрощения слова, а потом и терпение к словам. Тебе не слишком удается общение с другими на темы более близкие, чем силуэты тайн на горизонте. И даже когда ты говоришь – как хорошо описал Астрофизика Первый пилот – когда ты говоришь, подлежащие и сказуемые распадаются у тебя во рту, с языка сыпется песок. Это уже не твои земли. Уже не твоя родина. Ты все сильнее наклоняешься к невидимому, простирая взгляд за пределы материи. Ты выдернул чеку. Пора взорвать гранату разума.

Х. Возвращение со звезд

Он мог сделать что угодно. Мог убить меня во сне. Мог запереть, как заперли его мы. Мог забрать «жемчужину» и полететь к Астроманту. Позже я узнал, что он в самом деле забрал ее и полетел. Я проверял логи капсул (тогда я уже спал исключительно в капсулах) и нашел запись путешествия Навигатора. В «ночь» после освобождения, где-то через час после разговора со мной, он отстыковал «жемчужину» и покинул док «Бегемота V». Лог регистрирует существенные маневры и активацию подсистем. Навигатор провел там на орбите три часа пятьдесят минут. Он неоднократно пользовался радиопередатчиком, вызывая их. Если они были все еще живы, они могли ему ответить, хотя бы из рулевой рубки «акулы». Ответили ли? Он мне не рассказывал, а я не спрашивал.
На вторую ночь после возвращения с Астроманта начались сны, которые – в чем я не сомневаюсь – будут преследовать меня годами. В них я блуждаю в бескрайнем лабиринте поросших Астромантом руин, блуждаю, кружу и летаю, несомый потоком видений-ассоциаций, пока поток не поворачивает назад, сердце ускоряет свой бег, и я уже знаю: за мной сквозь тернистую тьму гонится некая массивная, похожая на каменную глыбу фигура.
Она все ближе, таранит обломки, крушит кружевную аппаратуру. В вакууме я не могу ее слышать, но тем не менее слышу. По черному молоку расходятся черные круги, пока наконец прямо передо мной из-под его поверхности не выныривает Марабу, готовый заключить меня в смертельные объятия, как тогда на мостике «акулы», значит, я снова на мостике «акулы», снова, робот давит меня и душит, вспыхивают экраны, с них говорит Капитан – знаю, что вы меня слышите! – его слышат, слышат все, Инженер, Электронщик и Второй пилот снимают шлемы, наклоняются друг к другу в зловещем сговоре, передают из рук в руки атрибуты измены, а тем временем, тем временем робот давит меня и душит, пульсирует во мраке красная точка, я падаю в спиральную пасть Астроманта. И тогда я просыпаюсь. (От стали отражается эхо.)
На третий день умер Пассажир. Я провел рядом с ним долгие часы, но мало чем мог помочь. Я не сомневался, что он облучился еще из какого-то источника – воздействие солнечной бури гарантирует рак, но не убивает столь быстро, как ожог от открытого атомного реактора. Уже состояние Капитана вызывало у меня подозрения. Капитан мог спуститься к реактору «акулы» – но Пассажир? Для меня это оставалось загадкой. Я сидел рядом с ним и видел, как он уплывает от берегов сознания, как соскальзывает в предсмертную кому, о его путешествии в закат рассказывали ритмы электроэнцефалографа. Как-то раз он приподнялся и оглянулся. Я тогда только что принял снотворное и не сразу среагировал. Он смотрел на меня одним открытым глазом. (Второй слишком опух.) Пальцы сгибались и выпрямлялись. Он висел, подключенный к капельнице, катетеру и кислородным канюлям, к ЭКГ и ЭЭГ; нужно было привязать его ремнями, хватило бы одного резкого движения, чтобы он запутался и сорвал провода. Я схватил его за плечо. Он приоткрыл запекшиеся губы и протяжно захрипел. Под обгоревшей кожей напрягались мышцы. Пытался ли он мне что-то сказать? Вместо того чтобы успокоить страдальца, я склонился над ним и начал безжалостно допытываться: что с ним случилось? Куда он отправился внутри руин корабля? Где подхватил дозу ионизирующего излучения? Зачем таскал в «жемчужину» космоарт, если уже терял там сознание? Знает ли он, что случилось с Радистом? Наверняка он пытался мне что-то сказать, но не мог издать ни звука, лишь влажный шелест или хриплый писк.
Я привязал к раме койки большой блокнот, сунул Пассажиру в пальцы карандаш, а затем подвел его руку к бумаге. И дальше последовал диалог:
– Что с вами случилось? Что с вами случилось? Напишите. Что случилось?
РЗМ А НЕТ
– Чего нет?
АСТРМНТ
– Но я знаю, что это лишь сгусток машинного хаоса. Я знаю, что у него нет разума.
СЗД ИССКСТ ВС ЧИТ
– Тот хаос сам себя создает, именно потому.
НЕТ
– Знаю.
ВС В ГЛЗ СМТРЩ
– Знаю. Но что с вами случилось? Где вы облучились? И Радист?
ЧИТ
– Те его распечатки?
СКЖИ ИМ НЕ АСТРМ ВС
– Кому? Не Астромант – что?
КРСТА КРСТА
– Что?
ПЛИ КН ИО МА К И Л И
Тогда я понял, что то внутреннее разложение, тот клеточный шум, к нему ведущий, – не уникальная болезнь, что Пассажир заразился ею, как заразились все шпионы, воры, изобретатели, агенты, разносчики хаоса Астроманта. И именно ее они разносят потом по миру, распространяют по всей Солнечной системе. Ибо что я тут делаю? Сижу над буквенным хаосом, исходящим из руки укушенного Астромантом человека, и дописываю смыслы, дорисовываю очертания. Нет никакой разницы: Астромант, космоарт, злокачественный рак, энтропия письменного слова. Никакой разницы.
(Не так ли именно я уплывал?)
Он смотрел на меня единственным рабочим глазом то с гневом, то с отчаянием, взгляд его пронизывал меня навылет.
Схватившись за раму, я завис над Пассажиром.
– Зачем ты собирал весь этот космоарт, если уже знал, что это отходы машины, слепой выброс гейзера?
СМТР ВС ТВ НЕ АСТРМ СМТРИ
– Что? Искусство? Красота в глазах смотрящего, знаю.
ВСЕ И ТК НКА
– Что значит – «все»?
СМТРИ
И он закрыл глаз.
Проглотив раздражение и горечь, я отправился к грузовому люку 4С, куда до этого перенес из «жемчужины» выкраденный Пассажиром космоарт; затем заглянул в его каюту, с глупой надеждой, что, возможно, найду там какие-то намеки. Намеки на что? Ибо сколько бы я ни вглядывался в висевшие в пустом складе клубы дадаистической механики, на меня не снизошло никакое озарение, не проявился никакой новый смысл. В каюте же я застал образцовый порядок – Пассажир прибрался в помещении, прежде чем отправиться к Астроманту. До запертого в тяжелых контейнерах багажа в любом случае было не добраться без шифра или ацетиленовой горелки. Я искал личные записи Пассажира – может, он вел дневник. Но даже если и так, то спрятал его в каком-то из контейнеров. Мне вспомнился обыск в каюте Навигатора. Почему мы считаем, будто предметы расскажут о мыслях использующих их людей лучше, чем в состоянии о них рассказать сами люди? Ну да, в присутствии предметов мы ничего не скрываем, предметам мы не врем. Кто стыдился перед шкафом, заливался краской перед стулом, чувствовал себя голым в присутствии чемодана? Следует также учесть, что если ты сам выбрал себе окружение, в котором живешь, оно отражает облик твоей души столь же надежно, как если бы ты вдавил лицо в глину – там, в отражении, ты сразу увидишь, найдешь на ощупь себя самого. Я замер, зависнув перед светящимися туманностями, огненными медузами сверхновых, золотой инкрустацией галактики. Какое спасительное искусство из жил Астроманта снилось Пассажиру под этими картинами? В воздухе свободно парила единственная книга – тот самый том поэзии Уитмена, плотно обтянутый аптечными резинками, но с толстой закладкой в месте последнего чтения.

Когда я слушал ученого астронома
И он выводил предо мною целые столбцы мудрых цифр
И показывал небесные карты,
диаграммы для измерения звезд,
Я сидел в аудитории и слушал его, и все рукоплескали ему,
Но скоро – я и сам не пойму отчего —
мне стало так нудно и скучно,
И как я был счастлив, когда выскользнул прочь
и в полном молчании зашагал одинокий
Среди влажной таинственной ночи
И взглядывал порою на звезды.

Роль закладки играли фотографии космоарта из лунных коллекций. Пассажир явно годами выслеживал на аукционах и выставках «оригинальные» экспонаты, то есть добытые с Астроманта – еще до того, как узнал, что такое Астромант. Я пытался взглянуть на них глазами Пассажира. Какой общий знаменатель ему удалось найти? «Красота в глазах смотрящего». Да, но он утверждал, что не только красота, но и вся картина мира, конструкт реальности, который мы носим в головах, все это есть производная нашей первобытной обусловленности, чтобы дополнять любой наблюдаемый хаос образцами целенаправленного разума.
Мы летаем на космолетах, поскольку способны заметить в полночной чаще грозный образ несуществующих тигров.
На снимки экспонатов наложилось свежее воспоминание о космоарте, выловленном Пассажиром из руин «Беовульфа». У него имелась цель, имелось убеждение в ее справедливости. Каким образом обойти «стоп» прогресса, если мы не повторим путь Астроманта?
А чему должны были служить мои визиты в виллу Профессора у моря, зачем я выкрадывал его газетные заметки, что такого пытался извлечь из слов душевнобольного гения?..
Я хотел задать еще несколько вопросов, но когда вернулся в лазарет, Пассажира уже не было в живых.
На четвертый день внешние датчики «Бегемота» впервые зарегистрировали снижение напряженности солнечного излучения. Апогей миновал, интенсивность шторма постепенно снижалась. Еще пара дней, и мы сможем вывести корабль из-за планетоидов, сможем протолкнуть Астроманта. Я думал во множественном числе, хотя знал, что без Навигатора мне этот маневр не выполнить. И точно также я знал, что он, в свою очередь, прекрасно справится без меня.
Я постучал в его каюту. Он не хотел открывать, или его там не было. Я заглянул в кают-компанию, в библиотеку, в машинное отделение, во внутренние грузовые люки. Мы вполне могли разминуться в «Бегемоте», даже особо не прячась. Я вернулся на мостик. На пультах и панелях управления мерцали сотни огоньков. Отыскав в шкафчике под потолком курсовой справочник, изучил диаграммы: какой диод какую историю рассказывает о том, что происходит внутри космолета, а также – какая кнопка какие приказы отдает; эти диаграммы были подлинными Древами Познания и Древами Власти. Контрольные лампочки бортового калькулятора указывали на повышенное потребление мощности вычислительной машины. Возле самого калькулятора, однако, Навигатора не было, я проверил. Откуда еще он мог вести расчеты с помощью электронного мозга? Что ж, существовала одна такая специальная линия связи.
Там я его и нашел, в каюте Капитана. Он просматривал полосы спектрограмм, зависнув над открытым терминалом.
– Ты уже принял решение?
– Сколько дней до конца бури?
– А, значит, все-таки чего-то ждешь? Может, крепких парней из «Репетуги»?
Он плутовато улыбнулся, блеснув глазами из-под гривы светлых волос.
– Не бойся, связь вернется в самом конце, может, тайные флотилии не успеют принять вызов.
Похоже, он уже открыто издевался. Уже не «Доктор», уже нагло на «ты». А ведь я ему в отцы гожусь.
Но воспоминаний о том разговоре в кают-компании уже не стереть, как и не взять назад поспешные признания.
– Ты рассчитывал траекторию, – я показал на терминал. – Ты знаешь, что у нас не осталось другого выхода. Безопасно туда внутрь не войти, а на более долгие операции у нас нет времени. Как только вернется связь, нас начнут вызывать с Марса, Ио и Луны-один. Мы должны протолкнуть Астроманта на новую орбиту. Вернемся на частном чартере. Даже если кто-то чудом туда доберется, ему все равно не войти. Марабу сторожит Сезам.
– И давно ты это спланировал?
Я оцепенел. Ведь его не было тогда на совещании команды, он не мог слышать, что я говорил. Кто-то ему сказал? Кто? Пока он сидел под замком, у него бывали другие.
Как вырваться из этой спирали подозрений? Невозможно.
– Ну так что ты собираешься делать? Я слушаю.
Пожав плечами, он вернулся к лентам.
– Переместить Астроманта и прилететь потом на чартере. До чего же несущественная разница: отсутствие множественного числа у местоимения.
– За искусством?
– За искусством, – кивнул он. – Но оно ведь тебя не интересует, верно? И наука, видимо, тоже, раз ты так боишься прогресса? Да?
– Нет, нет. Даже если бы я… – Как вырваться из спирали подозрений? Единственный совет тогда дал Электронщик: вести себя так, как если бы мы верили в правдивость и чистоту намерений других игроков. Даже если на самом деле не верим. – Хорошо, допустим, что фундаментальную основу Вселенной составляет жесткий предел прогресса. Что тогда будет важнейшей целью человечества? Разработка метода спасения цивилизации от гибельного столкновения с этой границей. Прогрестика – это наука о защите человека от разума.
Он убрал ленты, погасил терминал. Я его встревожил, он не мог понять, говорю ли я серьезно.
– Наука против разума?
– Ну так представь себе, что Астромант продолжает разрастаться, в течение тысячи, миллиона лет, на всю Солнечную систему.
– Я думал над этим. От чего ты тут на самом деле защищаешься? Он либо дает вам изобретения, либо нет.
– Кто? – взорвался я. – Кто?! Ведь там никого, ничего нет! Хорошо, искусство. Ты приглядывался к этому космоарту? Там ничего нет. Красота в глазах смотрящего. Точно так же не Астромант создает смыслы – это мы обрисовываем во мраке хищника, наше представление о хищнике. Возможно, так было с самого начала, и, возможно, это чистейшая наука; мы встретили здесь, среди звезд, квинтэссенцию науки.
Он смотрел на меня почти с ужасом.
– Что-то с тобой не так, Доктор. Ты тоже вернулся от Астроманта, – он покрутил рукой в воздухе, – с поехавшей крышей. Сам-то хоть понимаешь, что несешь полнейшую чушь?
– Чушь?
– Что с тобой там случилось? – он протянул ко мне руку. – И этот приказ для Марабу. Послушай…
– Чушь?
– Сам подумай. Как так может быть? Пусть даже существует такой «стоп» прогресса. И не Астромант, только – в глазах смотрящего. То есть кого? Всех тех космонавтов, всех нас в космических кораблях, на системных базах, которые сталкивались с испражнениями Астроманта? Каким чудом именно наш, их разум вдруг преодолел барьер «стопа»?
– Да, да, ты прав… Это должна быть причина, – я начал загибать пальцы, – во-первых, независимая, во-вторых, охватывающая космонавтов и вообще внеземной системный персонал, может, за исключением коммунистических государств, но не охватывающая всех людей на Земле, в-третьих, такая, которая не существовала всегда, но возникла полтора десятка лет назад – когда точно начался культ Астроманта?
– Вот видишь…
– А у них ведь слетают шестеренки в головах, даже когда нет Астромантовского генератора роршахианов в роли катализатора, хватает любого повода. С этого все начинается! Потому столько кораблей не возвращается, отсюда кровавые трагедии среди команд в длительных рейсах, вспышки заговоров, легкость гнусных замыслов. Да. Что-то в разумах, что-то в мозгах.
– Доктор…
– Пассажир подозревал вирус. Но как им заражаются? Поодиночке? Нет, – я оттолкнулся в сторону двери. – Мы это едим! Пьем! Флудс Фудс! Достаточно лишь проникнуть на главную фабрику Флудса на Венере. И все! На каждом корабле, на каждой базе, на каждой орбите! Единственное подходящее объяснение!
Я выскочил в коридор и помчался в кают-компанию. К стене был привинчен ровный ряд податчиков пищи с облезлыми эмблемами ФФ. Я нажал на кнопки. Зашумело, забулькало, рыгнуло горячей кашицей. Я осторожно попробовал ее на вкус.
Но, естественно, я ничего не мог почувствовать, да и с чего бы? Еда космонавтов всегда была и будет отвратительной, никто этому не удивляется. Я попытался заглянуть в трубы, соединявшие машины с резервуаром биомассы где-то в потрохах «Бегемота». Как и каждый межорбитальный корабль, он располагал собственными системами рециркуляции воздуха и органической материи, мы жили в условиях замкнутого цикла. ФФ отвечала за способы переработки воды и биомассы, за одноразовые добавки, а также за доставку изначально безопасного базового набора белков, сахаров, жиров и витаминов. Вмешательство могло произойти в нескольких разных местах, не обязательно в каждой дозирующей машине по отдельности. Навигатор наблюдал с порога кают-компании, как я с помощью долота и отвертки разбираю флудсовскую молочную ферму, провожу вивисекцию резиновых трубок и стеклянных насосов, как вокруг моей головы кружат пузыри липкой жидкости. Он не говорил ни слова.
Не разговаривали мы и после, когда он уже занялся маневрами, отцепляя груз и подводя «Бегемота» к руинам кораблей. Я был на мостике, помогая просматривать на оптике и радаре пространство перед голым носом корабля – мы летели прямо в гущу каменных и металлических обломков, и нам на самом деле не хватало еще двух, а может, и трех пар глаз, мы основательно ободрали кормовую антенну, отломали четвертый телетактор. Но даже в момент соприкосновения масс, когда стометровые лапы обойм толкателя соскальзывали по неровной кривизне порцелитового борта «Беовульфа», и от рубки управления до титановых потрохов привода по стальным позвоночникам «Бегемота» расходился пронзительный скрежет, когда после первого удара тяги вся путаница астероидных обломков и машинных руин распухла-расцвела перед нами на экранах, словно планетоклазменная гидра, и мы не знали, не могли знать, выдержит ли Астромант этот удар, или тоже раскрошится в километровое облако наэлектризованного железа вместе с остальным конвульсивно дергающимся кладбищем инженерии, – даже тогда мы не обменялись ни единым словом. То был заговор изменников, молчаливый союз вероломных, разбойничий шах-пакт.
Стояли ли перед глазами Навигатора все те же страшные очевидности, что и перед моими? Как могло быть иначе? Погасив тягу, мы записали новые координаты – тем самым поделив секрет на два и размножив его до бесконечности. Кому еще выдаст его второй? Какой обман он уже приготовил? Когда он ударит меня ножом в спину? Пока живы двое, никто не будет в безопасности. Кто первым успеет вернуться сюда с Юпитера? Кто продаст Астроманта, отдавшись под защиту высших сил? А ведь у него, Навигатора, с самого начала имелся план. Кому предназначался его сигнал с выпущенного буя? «Репетуге»? Сообщникам в Поясе? Не для Астроманта же, как он пытался нас убедить? Он не хотел признаваться, но план у него был, был.
Мне грозила опасность, даже если бы я заперся в каюте или в лазарете – Навигатор мог добраться до систем жизнеобеспечения, из рубки управления или местного узла, дистанционно задушив меня или заморозив. Что было делать? Я начал носить с собой кислородный аппарат, а потом вообще перестал снимать скафандр, только шлем. Но и тогда Навигатор мог застичь меня врасплох, хотя бы пустив в воздуховоды быстродействующий яд или вирус, какой-нибудь по-настоящему смертельный грипп. Я начал спать в «жемчужине»; в капсулах имелись независимые системы жизнеобеспечения. Пришлось также сменить шифр ее вакуумного шлюза. Однако я подозревал, что Навигатор сумел бы обойти электронику замка, он разбирался в этом намного лучше меня. В конце концов дошло до того, что я спал в скафандре.
Естественно, я был бы полным глупцом, доверяя еде из машин, подключенных к замкнутому циклу «Бегемота». Ее мог отравить на Венере Флудс, мог отравить и здесь Навигатор. Я ограбил каюту Радиста, забрав его запасы сухарей, консервированной говядины, пастеризованных компотов. Разобрав податчик еды, я исследовал состав калорийной массы в поисках неположенных ингредиентов. И именно за микроскопом меня застал сигнал перегрузки. Волоча ногами при одном «же», я вскарабкался на мостик. Неподалеку от прицельного перекрестия на главном экране мерцало пятнышко Юпитера. Навигатор меня даже не спросил. Вчера вечером стрелки на циферблатах солнечного излучения ушли с красных полей. Он рассчитал курс, выставил рули и включил тягу. Его там не было, он где-то спрятался. Я мог попробовать повозиться с приборами и ручками, но зачем? Чтобы испортить то, что только Навигатор в состоянии починить? Я оставался в полной его власти.
Возвращаясь в «жемчужину», я подсознательно высматривал его в тени и полумраке, в шахтах и коридорах «Бегемота». Ускоряясь, корабль дрожал, выл и протяжно стонал, металл говорил на языке чистилища. Я вошел в док по левому борту, и Навигатор вышел мне навстречу, тоже в скафандре, возник из глубокой серости, неприязненно наклонив плечи и голову; я остановился, и он тоже остановился; я поднял руку, и он тоже погрозил мне кулаком – и только тогда я понял, что смотрю на собственное зеркальное отражение в отполированной обшивке «жемчужины».
Да. Больше ждать нельзя. Я уже вообще не сплю. Не ем и не пью ничего из кают-компании. Он прячется где-то на нижних палубах. Сегодня или завтра вернется связь. Я запер своим ключом каюту Радиста, но Навигатору достаточно подключиться к любой из антенн в рабочих узлах, даже тем, что возле реактора; ему достаточно на минуту зайти на мостик. Кто первым отправит в эфир свою версию истории, тот определит победоносный сценарий. Я не могу постоянно бодрствовать. А поскольку мы уже на пути к Юпитеру – в Навигаторе больше нет особой необходимости.
В том нет ни крупицы внезапных эмоций, мною не движут звериные инстинкты; я провел анализ, и холодная логика спирали подозрений не оставляет мне иного выхода. Навигатор стоит перед точно такой же необходимостью. И единственное неизвестное – кто сделает первый шаг. Все остальное рассчитано уже давным-давно, до миллионного знака после запятой, записано в форме раковин и кривизне листьев, в дуге рукавов галактики.
Мыслями я, однако, раз за разом возвращаюсь в этот лабиринт, лежа в полумраке и тишине загерметизированной «жемчужины», и здесь, бодрствуя на мостике, в тяжелом скафандре, чувствуя запах озона в ноздрях; в лабиринт, в глубь. Пойду и поклянусь Навигатору, что не выдам его. Поверит ли он мне? Поверил бы я, если бы он пришел и поклялся? Нет. Нет такой клятвы, нет таких аргументов, нет таких жестов и слов, которые давали бы гарантию. Я знаю, что он знает. Он знает, что я знаю. Я знаю, что он знает, что я знаю. Что я знаю, что он знает, что я знаю, что он знает, что…
Кто первый нажмет на спусковой крючок?
Решение Электронщика ничего не решает. Действовать так, будто веришь в лучшие намерения второго игрока, – но тот, кто первый поступит в соответствии с логикой, победит верящего, так что какой это выбор? Выбора нет.
Я изучил диаграммы. Нажать эту кнопку, потом ту, потом ту. Процедура снятия защиты реактора занимает шесть минут пятнадцать секунд; я успею спрятаться в «жемчужине». В обеих других капсулах я заблокировал механизмы шлюзов. Девятичасовое воздействие ядерного излучения от горячего реактора уничтожит все живое на борту «Бегемота V». Оставшиеся следы можно объяснить бурей. Так и или иначе, отсутствуют тела почти всей команды; тело Навигатора тоже исчезнет. Я нисколько не сомневаюсь, что сумею создать связную и достоверную теорию, которая все объяснит.
Если бы мне хватило здравомыслия, я бы начал действовать сразу после окончания разгона. Тем временем я жду. Тем временем я вызываю его через громкоговорители. Может, он еще явится и скажет, какой у него был план. Кому он послал сигнал? Послание с буя скоро пробьется сквозь помехи эфира. Придет ли ответ? На чье прибытие он рассчитывал? Что еще он знает об Астроманте? Может, тогда я как-то сумел бы понять, что, собственно, произошло там, в руинах.
Боль в ребрах, мигрень, лихорадка, тошнота и другие последствия облучения – они проходят, пройдут. Но этот зуд, дрожь, дыра в голове… Как трудно удержаться от того, чтобы не расчесывать раз за разом раны разума, не засовывать палец в охваченные болью мысли! Ибо все это не имеет никакого смысла. Элементы не подходят друг к другу. Разорванные клочья никак не сшить. Я добрался до границы, остановившись у пропасти. Может, если бы Навигатор… Эту кнопку, потом ту, а потом ту.
А несчастный обезьяний мозг не познает покоя, пока не обрисует загадку красивым соразмерным смыслом. В конце концов я и так все пойму и сумею убедить себя в осмыслении понятого. А потом снова, еще вернее. И снова. И снова.
«Бегемот V» удаляется с каждой секундой на сотни километров, я же продолжаю слышать и видеть биение механического сердца Астроманта, стук его электронной крови и силу лазерного взгляда – в ритме вспышек самой маленькой лампочки на пульте под экранами, под звездами. Они успокаивающе подмигивают мне. Я мчусь в тишине, запертый в стальном ковчеге, в нескончаемую тьму, а он считает. Считает. Считает. Считает. Считает.
Апрель 2008 – май 2010 

Школа
(Перевод Миланы Ковальковой )

Обучаемым.
Предостережение.

Сейчас

Пуньо медленно дрейфует по мелководью полусна. Перед ним открываются врата прошлого. Управляемый бессонной машиной дозатор впрыскивает ему в кровоток секретные жидкости. Пуньо лежит на носилках, многократно оплетенный разноцветной паутиной эластичных ремней, проводов, голых датчиков, искусственных жил, в них пульсирует в такт сердца кровь, которая, в сущности, кровью не является. Над телом разговаривают между собой машины. Спи, Пуньо, списписписписпи… Мужчина, сидящий в ногах носилок, у дверей скорой помощи, не обращает внимания на их разговор. Он читает книгу. Под его левой подмышкой – пистолет в кобуре, тот иногда на миг показывается, когда мужчина непроизвольно распахивает полы пиджака – Пуньо увидел бы его, если бы поднял голову, если бы поднял веки, если бы у него были глаза; увы, ни одно из этих условий не выполнимо. Охранник иногда прерывает чтение и слепо пялится на запасные кислородные баллоны, закрепленные на противоположной стенке: он получает через скрытый в ушной раковине приемник информацию от других телохранителей; иногда сам что-то говорит в пространство – бессвязное слово. Женщина, сидящая за головой Пуньо, спиной к водителю, упорно игнорирует охранника – она пытается вглядеться в визуальный диалог машин. На женщине белый медицинский халат, но под ним кожаный жилет и джинсы. Ее молодость противоречит самой себе. Пуньо ничего не знает ни об одной из этих вещей. До него доходят только неритмичная тряска и толчки несущегося по шоссе автомобиля. Но и они не всегда: вот заглатывают его врата, колодец, яма, пасть прошлого. Ритмично пульсируют жилы. Прилив. Во вчера. Списписпи. Нет тебя сейчас, нет тебя здесь. Тебя не разбудит даже грохот грома, слышимый и сквозь стены кареты скорой помощи. Снаружи бушует гроза – ливень, молнии, ветер; вы несетесь сквозь тьму в колонне безвестных машин; ночь позади вас, ночь впереди вас. А ты, Пуньо, ты – живешь в минувших днях, в минутах, насквозь пронзивших мысли, в звуках, родившихся до того, как ты их услышал, в ощущениях, которые ты ни тогда понимал, ни теперь. Там безопасно. Там тебе ничто не угрожает: все свершившееся, а следовательно, неизменное, замороженное в вечности. Вот и Хуан, уже совершенно неопасен; он столько раз избивал тебя, резал этим своим ножиком, унижал перед всеми, и это ты помнишь, – но он больше никогда не сделает этого, он в прошлом и не дотянется до тебя. Здесь тебе знакомо каждое место, каждое время. Это твоя вотчина. Территория.

Вкус смерти

– Это наша территория, – сказал в тот день Хуан. Его насмешливо освистали. Начался ритуал. Подземный переход, по которому никто никуда не переходит, прибежище городских карманников – здесь царит холод даже в летний полдень, здесь властвует тишина даже в полночь в дни карнавала, ни один полицейский не найдет тебя в нагромождении искореженных бетонных плит, нафаршированных закаленной сталью, ни один взрослый не проникнет по шипастому тоннелю в недра улиц, в полумрак подземных руин; здесь можно спокойно рассмотреть и разделить добычу. Это наша, наша территория, от владения этой малиной зависит выживание банды, отсюда два квартала до метро, три – до паперти нищих, недалеко и до квартала педофильских притонов. Из трущоб невозможно действовать напрямую, это огромные расстояния; даже когда поднимается смог, не увидишь из центра города ни бескрайних полей картонных, жестяных и глиняных лачуг, ни лесистых склонов долины, где на обдуваемых ветрами высотах обитают настоящие богачи, короли древесины, кофе, коки и нелегальных лотерей. Потому переход должен оставаться за вами. Он также позволяет вам прятаться от Эскадронов. Без перехода вы умрете от голода, вы и ваши сестры, братья и матери. Потому что нищие уже угрожали вам смертью, а сутенеры с нижних улиц заключили сделку с полицией, и закрылся рынок единственных услуг, где вы были конкурентоспособными, поэтому остались только кражи, грабежи, воровство и разбой. Вы будете сражаться. Ритуал продолжается.
Ты, Пуньо, стоишь в трех шагах позади Хуана; железная арматура в руке, лезвие бритвы под языком. Конечно, ты боишься, ты всегда и всего боялся, страх у тебя в крови, как тот наркотик, что попал в твою кровь через пуповину из организма матери, наследие нового порочного поколения; он, страх, всегда был на твоей стороне. И именно потому, что ты боишься – ты кричишь, свистишь и провоцируешь Змей громче, чем остальные. Именно из-за этого страха, когда, наконец, Хуан со щелчком открывает нож и делает шаг в сторону главаря Змей, давая тем самым сигнал к атаке, – ты кидаешься первым и первым сталкиваешься с противником. Он метис, как ты; низкий и худой, как ты; боится, как ты. Слюна на выщербленных зубах. Ты бьешь его арматурой в живот, но одновременно сам получаешь велосипедной цепью выше правого колена. Под тобой подкашивается нога, к счастью, он сам дико кричит от боли, и цепь выпадает из его руки – он не использует преимущество. Все вокруг кричат, шум такой, что ты даже не слышишь своего хриплого дыхания. Известковая пыль поднимается на полтора метра, тоннель размыт в тумане мелкой взвеси. Вас уже только двое. Тот открывает бритву. Бросается на тебя. Ты отбиваешь арматурой руку с лезвием, падаешь с противником на бетон. Он потерял бритву. Он лежит под тобой. Яростно бьет коленями, но почему-то не может попасть тебе в промежность. Ты крепко хватаешь его обеими руками за волосы и приближаешь его лицо к своему. Он плюется, ругается, пытается укусить. Ты держишь врага. Сжимаешь губы, еще ниже наклоняешься и энергично раскачиваешь головой: раз, второй, третий; и ниже. Он больше не орет. Выпученные глаза, перерезанное горло. Теплый родник ритмично бьет тебе в грязную футболку. Ты убираешь липкое лезвие бритвы обратно под язык. Смерть имеет вкус старого железа, извести, соли и нагретого пластика. Ты не знал об этом – и никогда не узнаешь – что в день битвы в туннеле тебе исполнилось девять лет.

Тебя должны как-то звать

– Сколько тебе лет?
– Дерьмо.
– Ты мне, сука, не выеживайся тут, щенок, а то, если я разозлюсь, тебя услышат на соседнем участке! Сколько тебе лет?
– Сто.
– Ты чего, малой, решил здесь шутки шутить? – вошел высокий бородач в штатском. Он протянул жирдяйке какие-то бумаги. Та что-то проворчала, указала большим пальцем на тебя, выругалась, сардонически улыбнулась, закурила безникотиновую сигарету и вышла из комнаты. Бородач сел на ее место. Он потер длинными пальцами переносицу, бесстрастно посмотрел на тебя.
– Ты голодный?
– …
– Пепси, может? – Он поставил банку на стол. – Возьми.
Ты не взял, хотя два дня ничего не пил.
– Слушай, малой, – пробормотал он. – У нас с тобой проблемы. Как, впрочем, и со всеми вами. Ты убил этого мужчину, ты убил эту женщину. Возможно, в целях самообороны. Но ты ничего не хочешь говорить. Более того, мы даже не знаем, кто ты – понимаешь? – мы не знаем, как тебя записать. Как твоя фамилия? Как тебя зовут? Ты хочешь, чтобы мы звали тебя по номеру? Как и те неопознанные трупы, которые мы находим в предместье, трупы таких же, как ты, детей нелегальных иммигрантов, просто ряд цифр – но ты же живой. Хочешь вернуться к маме? Хочешь домой? Просто скажи, как тебя зовут, мы привезем твоих родителей.
Наконец он понял, что ты не обращаешь на его слова внимания, что тебя интересует только банка пепси, от которой ты не можешь оторвать глаз. Он придвинул ее еще ближе.
– Ну, пей, давай.
Ты только сильнее сжался.
Мужчина вздохнул, выпрямился, потянулся, зевнул.
– Ну что мне с вами делать?.. Боже мой, – говорил он в потолок. – Вчера я допрашивал трех пуэрториканских щенков, семь, восемь и десять лет, они изнасиловали и насмерть забили монахиню, никто не умеет писать, никто не знает отца, никто не понимает, о чем идет речь… Сынок, я ведь знаю, что ты понимаешь по-английски, но если хочешь, я могу перейти на испанский. Я даже приведу тебе парня, который шпарит по-португальски, – бородач сделал паузу, потому что ты только что бросился на стол, схватил банку и принялся быстро ее опорожнять; жидкость пенилась у тебя на подбородке, капала на майку с Бэтменом. Ты поперхнулся, пустая банка выпала из рук на пол.
– Ну. Хорошо же было? Хочешь еще? Хочешь? Я тебе сейчас принесу. Просто скажи, как тебя зовут. Вот и все. Как я буду звать тебя. Нет. Тебя же должны как-то звать. Ты голоден? Картошка фри? Гамбургер? Эй, отзовись! Черт возьми, мне что, отдать тебя мозгоправам, ты этого добиваешься? Ну и что ты так свои зенки вылупил?
Мужчина похлопал себя по карманам, нашел жевательную резинку, один пластик сунул себе в рот, другой протянул тебе, но ты не взял.
– Всё, с меня хватит. Денег, которые мне платят, не хватает даже на лечение всех неврозов, которые я здесь себе заработал. Я прихожу домой и смотрю на своего сына, как на преступника. Да пропади оно всё пропадом. Клэр тоже достала. Вчера мне говорит: ты, парень, истрепался, как старый ковер, еще немного, и совсем в тряпку превратишься. Я истрепался, понял, малой? Тряпка я, вот что. А потом я иду на работу и вытягиваю из трех дошколят подробности совершенного ими изнасилования. Господи, да мне за вредность по сто косарей надбавки платить должны! Представляешь? Последний ублюдок с кокой на углу получает в день больше, чем я в месяц. А старик на меня орет: если я еще раз поймаю тебя в участке с куревом в зубах, вылетишь отсюда за полчаса! Вот я завтра, черт возьми, зайду к нему в кабинет с зажженной сигаретой, и пусть он меня выгонит. Вот, блядь, чудесный день будет…
– Пуньо.
– Ч-чтo? Что ты сказал?
– Пуньо. Меня зовут Пуньо.

Сейчас

Пуньо спит в прошлом. Там он еще видит. Там он еще человек. Он бы полностью ослеп только в том случае, если бы его лишили и воспоминаний об образах, но они не смогут провести селективную амнезию со столь высокой точностью. Поэтому в прошлом он видит. Есть два Пуньо, и каждый чужд другому. Кто поймет собственные мысли час назад? Кто объяснится за прошедший день? Кто оправдает свою жизнь? Жизнь Пуньо, которая так бесформенно расползлась по его памяти во все стороны во времени и пространстве – ведь он не знает не только час и день, но даже месяц своего рождения. И отца, разумеется; но также и мать. Эта двенадцатилетняя девчонка на измене, что родила его, вскоре после этого умерла, утонув в уличной луже, обколотая доморощенной дурью. Он никогда ее не видел. Он не знает ее лица. Ее фотографий нет. Люди из Города, с которыми он общался, тепло вспоминали ее. Хорошая задница была. Они называли ее «Лысой», потому что одна официальная шлюха как-то вылила ей на голову кислоту, узнав, что малая отбирает ее клиентов. По правде говоря, Пуньо не очень интересовался своим происхождением. В районе, где он жил, намного важнее настоящее. Настоящее – время незавершенное, несовершенное. По равнине катится гроза, несется кортеж по автостраде, трещат рации водителей, сверкают среди молний сигнальные огни скорой помощи и полицейских машин. На черном небе клубятся фиолетово-синие тучи, словно фон для ветхозаветных гекатомб. Восемьдесят, девяносто миль в час на спидометре. Охранник переворачивает очередную страницу своей книги; женщина в медицинском халате удачно ловит момент, чтобы искоса взглянуть на нее: это «Критика чистого разума» Канта. Пуньо покачивается на своем узком ложе в такт тряске стремительно несущейся машины. Качается и паутина аппарата над ним, а женщина то и дело протягивает руку и поправляет датчик, вену, повязку. У нее коротко подстриженные темные волосы, темные глаза, темный цвет лица коренной тропиканки, лицо без морщин – его искажает лишь невольная гримаса, изгиб губ, как знак презрения к самой себе. Холодно отсвечивает пристегнутый к халату пластиковый бейджик. ФЕЛИСИТА АЛОНСО. Не так называл ее Пуньо.

Девка

– Фелисита Алонсо, но все вы называете меня Девкой, так что не стесняйся.
Была река, и мост над ней, стена, ворота, охрана. Стена возвышалась очень высоко, метры и метры, а над ее острым краем торчали какие-то хищные конструкции. Одноглазые змеи камер покачивались и сонно изгибались.
Социальные работники, которым передала тебя полиция, только что отдали тебя дальше, охранникам на мосту. Те сняли отпечатки пальцев, заглянули вглубь глаза странными приборами, срезали кусочек кутикулы у ногтя. Затем втолкнули тебя внутрь через маленькую калитку в больших воротах. Калитка захлопнулась за спиной. И в этот единственный миг ты снова был один.
Парк какой-то, старый и запущенный, деревья дико нависают над аллеями, на аллеях толстый ковер из опавших листьев, шуршат и трещат при каждом шаге, ветер непрестанно шелестит ими – даже небо, видимое отсюда, кажется, имеет цвет кремационного пепла.
– Пуньо.
Она стояла под дубом, плотно сложив руки на груди, словно защищаясь от пронизывающего ее холода; странно низкая, странно худая – даже для тебя. Она курила сигарету, даже в этом незначительном движении ладони ко рту проявляя нервозность.
Ты подошел к ней, потому что не мог не подойти. Тогда она и сказала эту свою фразу:
– Фелисита Алонсо, но все вы называете меня Девкой, так что не стесняйся.
Ты подумал, что, подобно этим легавым, соцработникам и врачам, она боится тебя, презирает и в то же время стыдится. Ты подумал: глупая, глупая Девка.
И она прекрасно знала, что у тебя в голове, ей даже не нужно было смотреть тебе в глаза.
– Ну, малыш. Пошли. Будь осторожен, иначе откусишь себе губу.
– Хуй тебе в задницу, лысая сука.
– Может, потом. Давай, давай.
Нелепо звучали бы заверения, что ты никуда не пойдешь, а торчать здесь вечно тебе вовсе не хотелось – потому ты и поплелся за ней, засунув костлявые запястья в неглубокие карманы не по размеру большой куртки. Ты злобно пинал и ворошил сухие и влажные листья вокруг. Девка то и дело поглядывала на тебя, но взгляд ее поверх короткой сигареты был слепым и пустым: она не о тебе думала. Уже одно это было поводом для праведного гнева.
Парк оказался огромным. Эта стена, – подумал ты, – если она действительно охватывает всё поместье, должно быть, тянется на мили. Девка прекрасно знала дорогу, шла быстро, не останавливалась. Вскоре ты заметил над ветвями лысеющих деревьев очертания крыши отдаленного здания.
Последняя развилка аллей, последний поворот – и вы вышли прямо к подъездной дорожке дома. Это был большой старый двор, один из тех, что подавляли своей серой, мрачной монументальностью даже старожилов. В не слишком солнечные дни можно впасть в депрессию от одного вида такого двора. Когда же бушует гроза с громом и молнией, доктор Франкенштейн оживляет за этими стенами монстров с трупными лицами. Когда поднимается вихрь, лорды-вырожденцы совершают здесь кровавые убийства. Каменные горгульи скривили отвратительные морды и выпучили глаза, ожидая подходящего момента, чтобы спикировать на голову одинокому прохожему. По этим аллеям, на первый взгляд, заброшенного сада, по этому дикому парку, по кладбищенскому ковру гниющих листьев – не стоит гулять в одиночестве. Тишина вечно осеннего поместья и без того делает тебя одиноким среди холодных мыслей.
Ты познавал мир по видеотеке Милого Джейка, и у тебя не могло быть иных ассоциаций. Ты выругался, сплюнул, пнул листья, а они, слипшиеся и тяжелые от грязной сырости, слегка приподнялись – и тут же опали, отравленная мокрота парка.
По широкой лестнице вы поднялись на террасу, которая тянулась вдоль всего фасада здания и была выложена квадратными плитами из белого мрамора. Ты поднял голову, посмотрел вверх: серая стена над тобой, серое небо. За матовым стеклом на третьем этаже – за решеткой – размытое детское лицо.
– Школа.
– Да, Пуньо. Школа.
Через боковую дверь на террасу вышел пожилой мужчина в халате хирурга, обильно испачканном темной кровью. Он несколько раз глубоко вздохнул, заметил вас, моргнул и тут же отступил внутрь.
Девка выкинула окурок и направилась к главному входу, большой стеклянной двери. Она кивнула на тебя; в этот момент, возможно, в первый раз от ворот, она смотрела, видящим взглядом. И слегка улыбалась, в тот момент почти красивая.
– Пошли.

Покупка

– Пошли.
Тебя сейчас повесят, Пуньо, ты повиснешь на фонаре, умрешь, Пуньо; это правда. Здесь и сейчас твоя жизнь заканчивается.
Но ты еще не верил этим шепотам – и это правильно. Хотя уже стоял на крыше машины, уже чувствовал грубую веревку на шее. Лысый натягивал удавку все сильнее. Твою голову развернуло влево.
С той стороны к вам подходили двое мужчин.
– Ну, что там опять, Зазо? – спросил блондин с береттой. Это он отдавал приказы.
Зазо, тот, что пониже ростом, показал быстрым жестом: есть дело. Высокий тип в очках и плаще открыто оценивал тебя и двух других, ожидавших своей очереди на заднем сиденье машины.
Блондин переложил беретту в левую руку и подал Зазо правую. Они молча поздоровались.
– Я хочу их выкупить, – заявил тип в плаще.
От внезапного прилива надежды тебя стало тошнить, ты бы согнулся пополам, если бы мог. Судорожно дернул связанными за спиной руками, нейлоновая веревка вонзилась глубже в тело: она была вместо наручников, которые оказались слишком большими для твоих запястий.
Из-за руля высунулся хромой бородач, у которого от частого вдыхания кокса был хронически заложен нос. Он вышел, потянул носом, захромал.
– В чем дело?
– Так что, вешаем его? – растерянно обратился к блондину лысый.
– Минутку. – Блондин взмахнул пистолетом и кивнул очкарику. – Вы из социальной службы, что ли?
– Это имеет значение? – пробормотал очкарик, вынимая из безразмерного кармана плаща пачку купюр номиналом с большим количеством нулей. – Господин полицейский, а вряд ли сейчас на страже закона. Десять за каждого; этого со шрамом мы не возьмем, слишком старый.
Блондин повернул голову, заморгал в ночь. С места, где они стояли, улица была видна на три квартала в обе стороны, а ты, с высоты своего эшафота, мягко тарахтящего на холостом ходу, видел еще дальше; только ветер играл на ней пустыми пивными банками. Это последние рубежи города, поле битвы в войне с экономикой, многоэтажные здания в процессе приобретения защитного цвета руин. Только тени здесь в избытке; только крысы подают голос. И временами слышно дыхание настоящего города, чьи мрачные менгиры хорошо видны и отсюда контрольной раскладкой огней в окнах квартир очерчивают холодный мрак неба – ночь, а поистине южноамериканская – душная и сырая.
– Мы здесь не торгуем, – процедил полицейский вне службы. – Мы не похитители детей. Мы очищаем город. Это ради общественного блага.
– Да, конечно, вам нет нужды говорить мне, кто вы такие. Я просто хочу их выкупить. Считайте это пожертвованием от спонсора.
– Зазо, что это за клоун?
Зазо пожал плечами, брызнул слюной на потрескавшийся асфальт.
– Он ездит по городу и собирает пацанов, очередной посредник; от хирургов, от сутенеров или от кого там еще… У него есть деньги. Мне что, надо было послать его подальше?
Блондин спрятал беретту в карман плаща, такого же, как и у очкарика. Под незастегнутым плащом у него была только сетчатая майка – очкарик же был одет, как какой-то темный адвокатишка.
– А для чего тебе они?
– На закуску. Какая разница?
– И то верно. Двадцать.
– Двенадцать.
– Двадцать.
– До свидания.
– Зазо?
– О, вы не первые, при мне набрали дюжину. Вон там стоял фургон.
– Ладно, вернись, двенадцать. Эй, сними его! И поставь этого порезанного.
Деньги – рука – карман.
– Как его зовут? – спросил покупатель, показывая на тебя пальцем с золотым перстнем.
– Как его зовут?! – крикнул блондин хромому.
– Пуньо.
– А второго?
– А второго?!
– Эй, как тебя зовут? – рявкнул хромой, тормоша Хуана. Хуан, из-за связанных на спине рук и хорошо заметных в полумраке ран и синяков, не мог выбраться из машины.
– Как? Громче! Говорит, что Хуан. О, блядь!..
Хуан бросился на хромого, сбил его с ног и теперь, стоя на коленях у него на груди, вгрызался ему в лицо. Хромой метался по асфальту, от страшной боли не в силах защищаться. Хуан кусался; он давился кровью, но кусался.
Запаниковавший блондин полез в карман, наткнулся на деньги, яростно вывалил их на землю, выхватил беретту и выстрелил Хуану в голову.
– Черт бы побрал… – бормотал он, собирая купюры.
Зазо и лысый срочно пытались остановить кровотечение у хромого. У того больше не было носа, и это теперь не единственный изъян в его физиономии, впрочем, и прежде отвратительной.
Ты не успел как следует его разглядеть: воспользовавшись суматохой, слез с крыши автомобиля и теперь бежал к перекрестку. Если бы не боль от разодранной кожи заднего прохода и разрывающейся при каждом шаге коросты – ты бы никогда не позволил себя поймать очкарику. А так он догнал тебя и после короткой схватки опрокинул на асфальт, прежде чем ты успел преодолеть половину дистанции. После этого тебя затащили обратно под фонарь.
– Деньги за Хуана, – потребовал покупатель у блондина. – Ты сам ему череп расхуярил.
– Пошел на хер.
– Я что, за труп буду платить?
Блондин приставил ствол беретты к левому стеклу его очков.
– На хер пошел.
Твой хозяин лишь кинул взгляд на хромого, который, держась за Зазо и лысого, при этом шатаясь и буквально вываливаясь из их рук, блевал у колеса машины в лужу собственной крови.
– Пошли, Пуньо.

Продажа

– Пошли, Пуньо.
Старый Жакко потряс тебя за плечо. Этот восьмидесятилетний индеец редко произносил одновременно больше трех-четырех слов.
Тенистая прохлада первого этажа полуразрушенного пуэбло, представлявшего одновременно и дом, и рабочее место Жакко, удерживала от желания выйти в одурманивающую жару, под убийственные лучи солнца в зените. Спать, спать; здесь, в куче изношенных одеял и выцветших пончо, засунутых в пахнущий сушеным навозом угол, ты отсыпался за каждый ночной час, проведенный в родном городе, на грабительских вылазках и в мучительном бдении во время охоты. Сколько времени прошло? – прошла неделя такого сонного, животного существования в самом сердце мексиканской пустыни, в гостях у молчаливого и антипатичного Жакко. По ночам от запаха наркотической жижи, которой были наполнены огромные чаны, темнеющие у противоположной стены, накатывали тревожные, болезненные видения. Прохладными вечерами, на закатах, которые невероятно красивы над мексиканской пустыней, ты сидел перед выбеленной известью стеной пуэбло на доске, положенной на два камня, – и плакал. Никто не видел, ты был один, Жакко либо пил, либо уже валялся где-то пьяный, вокруг десятки миль обветренной пустыни, песка цвета охры, а на закате почти багрового – там и тогда можно было плакать в ощущении полной безопасности. Царило такое спокойствие – такое великое, смертельное спокойствие, – что ты мог вообразить и даже поверить в тот ад и рай, о котором вам рассказывали на рассвете старые проститутки с площади Генерала.
Человек в очках, который выкупил тебя у Эскадронов Смерти, и его неизменно анонимные сообщники, переправив через череду границ государств, о которых ты никогда прежде не слышал (потому что ты в принципе не слышал ни о каких государствах, кроме своей родины, ну и Золотой Америки), – эти люди, наконец, оставили тебя здесь на милость молчаливого Жакко, ничего не объясняя, ничего не приказывая и не запрещая. Что само по себе могло показаться нелогичным поступком, но ты еще не научился верить в вездесущность логики и принял факт без удивления: ты оставался ребенком хаоса. Происходило то, что происходило; мир плыл и свободно нес тебя в своем потоке. Кто начинает брыкаться – тонет. Нет, ты не выражал эту философию, не думал о ней и даже не осознавал сущность своей собственной природы в отличие от природы других людей. Там, в трущобах, в Городе Детей, в смраде, голоде и жаре – не так думают. По правде говоря, там почти совсем не думают.
– Пошли.
Ты встал, так как он пожелал, чтобы ты встал. И вышел на улицу, потому что не было причин не выходить. Да, именно так живут там, откуда ты родом.
Солнце ударило в висок огненным обухом. Ты пошатнулся. Ослепленный, ослепленный.
– Он ждет тебя, – сказал Жакко, толкнув тебя в спину. – Дальше. – Его португальский был немного анахроничным и грубоватым, но в целом понятным.
Мужчина сидел на капоте современного черного автомобиля и курил сигарету. Это был Милый Джейк, но тогда ты еще не знал его имени, поэтому, как только к тебе вернулось зрение, ты подумал: ебаный педик. На гладко выбритой коже его лица, на шее и из ушей торчало более десятка стальных сережек; летний костюм надет прямо на голое безволосое тело. Он широко улыбался тебе.
Начал он по-английски:
– Ты не улыбнешься мне? Я люблю счастливых детей. – За каждой фразой следовала долгая минута контрольного молчания. – Ну, мой мальчик…? Будь милым с Милым Джейком…? Давай, я не кусаюсь. Ммм… ты полюбишь меня, увидишь… – Он спрыгнул с капота, отбросил окурок и перестал улыбаться. – Боженька Исусик, он же никуда не годится. Какой угрюмый сучонок! Давай, одна маленькая хреновая улыбочка, ради Бога!.. – Он хотел ударить тебя открытой ладонью по лицу, но ты увернулся. – Черт! Залезай внутрь! Теперь ты мой и будешь делать то, что я тебе скажу! Внутрь! Что, тебя не научили? Я тебя научу! – Он достал новую сигарету и закурил. Снова начал улыбаться тебе. Тем временем ты, напуганный, на десяток метров от машины, и теперь за спиной у тебя было только сияющий простор раскаленной миражами пустыни. – Я действительно милый парень, Пуньо, очень милый, ты убедишься. Ну. Давай. Все будет хорошо.

Сейчас

Пуньо спит, но в то же время в сознании. Он спит, потому что они заразили его кровь; а остается в сознании, потому что еще раньше они заразили его разум, проникли внутрь головы, лишив способности погрузиться в это – такое человеческое – бессознательное состояние. Это запрещено. Потому и наркоз не отключил его полностью. Хотя большинство раздражителей не доходит до него, а мыслями дрейфует Пуньо в прошлом, было бы точнее здесь сказать, что он мечтает наяву. И в этом Пуньо всегда был хорош. Мечты он производил очень высокого качества, люди восхищались его барочной ложью и детскими напыщенными конфабуляциями. Потом он насмотрелся видео Милого Джейка, и мечты его одичали, но он все еще мог уйти в них. Однако сейчас, когда он лишен способности создавать личные альтернативные варианты будущего, у него осталось прошлое. Они предпочли бы отобрать и эту способность, но те, у кого ее действительно забрали, как-то странно сломились – потому это свойство ему оставили, пошли на компромисс. Фелисита однажды сказала ему, что прошлое на самом деле не важно, и потому ему следует сосредоточился на настоящем – но на чем ему сосредоточиться сейчас? По разуму Пуньо носятся сорвавшиеся с поводка мысли; и, накапливаясь, это ментальное броуновское движение вызывает спорадические напряжения в коре головного мозга: время от времени самопроизвольно вскидывается голова, дергаются пальцы, срывается дыхание, подскакивает словно скованная судорогой нога. Фелисита смотрит на него со своего места рядом с водителем. Охранник думает о ней: – Интересно, в этот момент она прикусывает нижнюю губу или закрывает глаза? – Она думает о Пуньо: – У меня никогда не будет детей, я стерилизую себя. – А Пуньо, Пуньо – всего лишь тело, трясется на носилках, как безжизненная туша мяса. Если бы он еще поднял веки. Но он не может, они зашиты. Охранник думает о Пуньо: – Бедный ребенок. – Фелисита думает об охраннике: – Я их ненавижу. – А Пуньо как предмет. До него донеслось неузнаваемо смешанное эхо грома; у него возникла другая ассоциация: далекий треск пулемета.

Легенда

– Слышишь?
– Это Чилло чистит Эльдорадо.
– Говорили, что Чилло вынесли приговор.
– Он откупится, откупится.
Вы сидели на вершине не до конца разрушенной стены старой фабрики, на окраине трущоб. Был вечер, приближалось ваше время. Домино угощал тебя арахисом из банки, украденной из киоска. У Домино был настоящий пружинный нож, такой же, как у Хуана. Через час вы договорились напасть на клиента знакомой мужской шлюхи. Этот клиент окажется человеком Барона и пристрелит Домино, а тебе выбьет несколько зубов – но пока Домино жив, ваше время еще не пришло: вы сидите и обсуждаете ночную легенду Города.
– Он родился за сточной канавой, там, где сейчас Свинки. Отца своего тоже не знал, а мать его то ли зарезали, то ли она сама отдала концы от передоза. Так же шумел по ночам на Районе. А теперь, теперь смотри, кто он, на чем ездит, где живет; сколько стволов за него встают по команде, сколько задниц по одному только слову. А было всё так: он подрезал у Платфуса кошельки четырем клиентам подряд, а там сидел и всё видел Серебряный Горгола. Выходит он, значит, вслед за Чилло, хватает его и говорит: «Хорош ты, малец, очень хорош; теперь ты будешь работать на меня». И забирает его к себе. И Чилло работает на Серебряного Горголу. И Горгола видит, что Чилло – лучший. Он говорит ему: «Вот тебе, Чилло, пистолет, иди и завали вот этого, а то уебок мешается у меня под ногами». Чилло идет, и чувак готов. Горгола доволен, и у Чилло бабок с тех пор дохера. А потом подворачивается одно дельце, и Чилло валит Горголу, и теперь его зовут Золотым Чилло. А родился он вон там, за сточной канавой…
Время. Вы спрыгнули со стены, медленно двинулись на Район. Домино играл этим ножиком, своим талисманом, амулетом.
– А представь, – размечтался он, – только представь…

Тесты

– Представь, Пуньо, что ты выходишь в коридор.
Коридор очень длинный, не видно его конца, пол из гладких холодных стальных плит, стены выложены кафелем. Никаких окон, но есть множество дверей. Потолок тонет в ярком свете ламп, в этом коридоре очень светло. Ты идешь. И слышишь только свои собственные шаги. Ты идешь и идешь. Вдруг открывается одна из дверей, в десятке метров перед тобой. – Чернокожий доктор прервался, но взгляда при этом от тебя не отвел; Девка, сидевшая в углу на пластиковом стуле, равнодушно просматривала распечатки с машин, которые в то утро причиняли тебе боль. – Ты смотришь, но в проеме никто не стоит. Ты подходишь. И тогда ты это замечаешь. Опускаешь взгляд: вниз, на пол. У него нет ни ног, ни рук, он не умеет говорить, он слеп; причем от рождения. Одно туловище. Он выползает из двери и скользит по полу к тебе. Пуньо? Пуньо? Ты целуешь его, Пуньо, наклоняешься и целуешь.
От пластырей, которыми к твоему телу крепили холодные насадки различных устройств, свербела кожа. Тебе трудно сосредоточиться на словах высокого негра, хотя его английский максимально прост, и тебе не нужно напрягаться, чтобы понять значение слов. Впрочем, неважно. Это враги, враги.
Доктор вздохнул, встал, посмотрел на Девку, подошел к высокому окну, выходящему в дикий осенний парк, окружающий школу, постоял там некоторое время, а затем вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой пластиковую дверь.
Девка зевнула и бросила бумаги на стол.
– Устал?
– Отвалите от меня.
– Это только так сначала, Пуньо. Нам нужно с тобой познакомиться.
– Что вы мне тогда дали выпить? Почему я ничего не помню?
– Есть такие тесты, о проведении которых тебе не надо помнить.
– Что за ебучая школа…
Она засмеялась.
– Это уникальная школа, и мы учим здесь необычным вещам. Увидишь, увидишь. Однажды… возможно, ты еще станешь знаменитым.
– Я не хочу быть знаменитым, – прорычал ты, рассерженный тем, что ей удалось втянуть тебя в разговор.
Она погасила улыбку, принялась искать по карманам сигареты.
– Мы научим тебя, что ты должен хотеть.
Ты начал срывать с себя датчики. Девка пожала плечами.
– Может, ты и прав. На сегодня достаточно. Отдохни. Завтра ты пройдешь остальные апперцепционные тесты, тест на работоспособность и lingua questo . Математические тесты – как-нибудь в другой раз. – Она закурила сигарету. – Одевайся. Я покажу, где ты будешь жить. Познакомишься с одноклассниками. У тебя их будет не так много.
– Чего мне нельзя?
Она странно посмотрела.
– Не беспокойся об этом.
Вы вышли в холл. Лестница, как в опере; ты видел оперу в фильмах у Милого Джейка, так что у тебя было с чем сравнивать. Здесь, на первом этаже Школы, всегда много людей, движение, суета, быстрые диалоги при случайных встречах. Никаких детей, только взрослые. Некоторые в халатах, как врачи, другие в форме, как полицейские, но, скорее всего, это ни те ни другие. Никто не смотрел на вас.
– Вы меня отпустите? Когда?
Она подтолкнула тебя к лестнице.
– Это не наказание. Тебя по закону передали сюда через социальные службы. Мы государственное учреждение. Такая специальная школа.
– Колония?
– Нет, нет. Я сказала: это не наказание. Не важно, что ты натворил, Пуньо.
И именно потому, что ты не верил в логику, ты спросил, озаренный пророческой мыслью:
– Что вы со мной сделаете?
Ей пришлось что-то ответить.
– Не волнуйся, Пуньо, все будет хорошо.

Видео

Все время, пока ты работал на Милого Джейка, ты питался просмотром видеокассет. Другие дети в его конюшне либо кололись на убой, либо впадали в какой-то кататонический транс, либо, хотя и реже всего, предпринимали нелепые, неумелые попытки самоубийства. Ты же сидел перед видео. В конечном итоге, именно оно спасло тебе жизнь, но ведь ты смотрел его просто для чистой радости участия в гламурной лжи. Там были мифические миры вечного счастья, миры несуществующих людей, невозможного поведения, небывалых слов и мыслей. И там побеждало добро, там вообще это самое добро существовало как реальная сила; ты заново выучил это слово по фильмам, потому что проститутки с площади Генерала не могли его четко объяснить. В телевизоре было добро, в телевизоре было счастье; ты не верил в них, после выключения проигрывателя, потому что этих миров в действительности не существовало, ты это знал – но ведь тебе нравились сказки. Видеотека Милого Джейка была огромной, тысячи кассет, настоящий склад. Английский язык, который ты со временем выучил по видеофильмам, – этот первый, просторечный, не отшлифованный усилиями школьных учителей – был английским сленгом, сплавом наречий этнических гетто, арго местных гангстеров, легавых, юристов и солдат. Ты быстро избавился от акцента: ты был юным, ты был ребенком. Одиночество, по правде говоря, не тяготило, тебя не учили любить общество других людей, поэтому ты не скучал по нему. Да и по чьему обществу ты должен был скучать? Работа у Милого Джейка была не слишком утомительной, между очередными съемками случались очень длительные перерывы. А вот что тебя мучило, так это принуждение постоянно пребывать в четырех стенах – этот год ты провел в закрытых помещениях, никогда не выходил на улицу, даже когда тебя возили в тесные временные киностудии где-то в центре города, ты видел мир только через стекло. Джейк и его женщина, Холли, очень хорошо охраняли свой товар; в конце концов, ты был источником средств их существования. И они заботились о тебе. Правда, еда была раздражающе однообразной – ты почти впал в зависимость от острой мексиканской пиццы, – но ты больше не ложился спать голодным. А Милый Джейк вовсе часто и не бил, очень редко, но настолько сильно, чтобы остались следы, потому что потом на него кричал режиссер и гример злился; впрочем, Джейка быстро отпускал гнев. У него мгновенно менялось настроение. Однажды он принес тебе в подарок пластиковые солнцезащитные очки. И если бы ты захотел, он мог бы тебя снабжать дешевыми наркотиками, другие дети из его конюшни получали свои дозы каждый день за едой. Собственно, по-настоящему он разозлился только тогда, когда обнаружил, что ты начал учиться читать и писать. Он летал по дому, размахивая твоими каракулями и крича: – Вот ради чего я трачу на этого маленького сучонка столько денег?! Ради этого?!! – Но пришла Холли, и к вечеру он уже был спокоен.
Ты смотрел каждый фильм, какой только был в видеотеке Джейка, потому что именно этим, а не реальным миром жил. Но в конце концов и эта коллекция начала истощаться. Поэтому ты потянулся к кассетам, упакованным в картонные коробки, сложенные у стен подвала. Оказалось, на них записана продукция Джейка и компании. Тебе бы очень быстро наскучили эти карикатурные образы потных обнаженных тел, напряженных, извивающихся, эпилептически дрожащих и издающих смешные звуки – если бы ты не обнаружил на значительной части этих фильмов самого себя. Не так ты это помнил. На видео ты был другим. На видео все эти мужчины и женщины были другими. Голос, издаваемый твоим телом с экрана телевизора, не был твоим голосом. Они его подложили. Ты слушал и пародировал самого себя. Но, несмотря на юмористический акцент, на тебя, наконец, напала скука: в таких фильмах просто не было сюжета. Ты просмотрел еще пару, залез в другую коробку; то же самое. Еще в одну; всё так же. И в четвертую; и вроде бы тоже ничего нового, но, прокручивая пленку, ты заметил в конце какую-то потасовку, смазанные в спутанных неестественным темпом перемотки кадрах, горячие красные пятна. Ты вернул обычную скорость. Этого мальчика, главного героя этого фильма, убивали его недавние любовники. Ты отпрянул назад, ты увидели его лицо: он жил здесь с вами несколько месяцев, он был у Милого Джейка еще до того, как тот привез тебя из пустыни от Жакко. Пару недель назад он исчез, но ты предполагал, что у него случился передоз, потому что он был знатный торчок. Его звали Гийо, он был из Бангкока; однажды ты подрался с ним из-за пачки жевательной резинки. Он плохо говорил по-английски. На видео он выкрикивал фальцетом свои истерические мольбы с безупречным акцентом Новой Англии, в то время как смуглая девушка скользила окровавленной бритвой по низу его живота.

Сейчас

Потому что мир жесток, и даже милые семейные фильмы из коллекции Джейка не смогли исказить эту очевидную для Пуньо правду. Это жестокость дикого хищника из лесных дебрей, который появляется на экране на короткое мгновение, чтобы в кровожадном исступлении перебить половину экспедиции, а затем так же неожиданно исчезнуть в чаще: люди будут кричать, плакать и проклинать животное, как бы не понимая, что это просто животное. Оно стало олицетворением зла в силу мастерства режиссера. Жестоким можно быть только в обличье человека, ибо кто еще придумал название жестокости? Пуньо же не уважал никаких законов, кроме законов джунглей, и даже сейчас, заточенный в карцер своего тела, в трясущейся карете скорой помощи, несущейся сквозь ночь, сквозь стихающую грозу, даже сейчас, в полусознательном состоянии, в успокоительном разрыве между вчера и сегодня – он не назовет этих людей жестокими. Фелисита Алонсо, Девка – она то ли его враг, то ли друг, то ли мать, которой у него никогда не было, – но все это возможно, все это временами и не по-настоящему. Ненавидеть Пуньо умел превосходно, но судить просто не умел. Проститутки на площади Генерала не рассказывали вам о справедливости, потому что их бы высмеяли. Проститутки на площади Генерала рассказывали им о Боге, потому что Бог всемогущ, а это что-то значит. Бог также добрый, но это значит гораздо меньше. Только справедливость ничего не значит, это пустое слово, как взгляд Пуньо, и хотя он легко переводит его на пять других языков, в каждом из них оно звучит одинаково нелепо. Это мой нож, говорил Хуан, а это его нож, но если бы у меня был ствол, это было бы справедливо, потому что я бы выстрелил ему прямо в рыло – и дело с концом. Ха, такую справедливость Пуньо понимал. А ведь он чувствовал сожаление, чувствовал горечь, чувствовал гнев и злость; конечно, чувствовал. Если бы увидел этого двухметрового охранника, сидящего в ногах носилок и с трудом притворяющегося, будто читает, – если бы увидел этот почти символический образ, возможно, он смог бы ясно и понятно для других объяснить свою позицию: у них есть стволы. Но он не увидит. Они едут. Им пришлось притормозить, потому что на шоссе случилась авария, восемнадцатиколесная фура, набитая отправленными на скотобойню лошадьми, не удержалась на скользкой трассе и въехала в припаркованный не по правилам «бьюик». Обочина и поле за дорогой завалены телами лошадей с темной и блестящей под дождем шерстью, лошадей мертвых и еще живых. Движение перекрыто, сотрудники дорожной полиции в дождевых плащах, с фонарями и рациями в руках, бегают кругом. Проблесковые маячки стоящей в глине на обочине скорой помощи вспыхивают желтым и красным светом; к счастью, санитарные машины для перевозки трупов не имеют опознавательных знаков, поэтому их никто не останавливает, чтобы вынудить оказать помощь. Гроза стихает, не видно больше разрядов, молнии и гром ушли; и все же каждый миг гремит снаружи то один, то другой выстрел – это люди, те самые люди, как тени под дождем, бредут в грязи и крови и добивают умирающих животных. Пуньо слышит хлопки, хотя не знает, что они означают. Он догадывается. На данный момент весь мир для него – одна догадка. Пуньо всегда жил среди тайн.

Тайна

Он был похож на пылающего ангела. Ты увидел его из окна туалета, как он бежит через парк, к внутренней стене и спрятанной за ней запретной зоне. Он бежит, и от сияния, исходящего от его белоснежных крыльев, в ночных зарослях высоких деревьев возникают быстро проплывающие глубокие тени.
Это был всего лишь твой первый месяц в Школе, ты все еще считал ее какой-то современной продвинутой колонией. Тебя разбудил среди ночи плач Рика; ты обматерил его и пошел отлить. А там под окном туалета шла охота на пылающего ангела.
Но ты внезапно понял, что это никакой не ангел. Он был намного ниже мужчин в форме, которые преследовали его; он был ребенком. Ты прижался лицом к зарешеченному снаружи ледяному стеклу. Ведь он не мог быть тоже ребенком. Он двигал своими крыльями, и светился, и бежал как-то не по-детски, не по-человечески. Мелькнул один и второй раз бледный овал лица. Это было не лицо. Что-то сжалось у тебя в животе. Не страх, что-то более тонкое, что намного труднее описать.
А тот все еще пытался убежать, хотя они уже окружили его, отрезали от темных зарослей парка и внутренней пограничной стены. Вдруг он вскрикнул – ты услышал этот крик сквозь плотно закрытое окно, сквозь толстые каменные стены: высокий, отчаянный, птичий вопль, жестоко дребезжащий на восходящей ноте. Он замолчал внезапно и неожиданно – тогда ты этого не понял, ты понял много позже: крик преследуемого перешел в ультразвук, и именно поэтому яростно заскулили гончие на псарне. Возможно, это был не ангел, но, конечно, это был не человек.
В ту ночь трудно было снова заснуть, хотя Рик, напившись своими слезами, уже погрузился в мучительный сон и не нарушал тишины. Пылающий ангел. С тех пор твое отношение к Школе стало меняться. Это ночное явление раскрыло тебе глаза на необычность ситуации, которую ты, не имея шкалы сравнения, мог бы еще долго не замечать. Но теперь ты знал – герои триллеров из видеотеки Джейка дали тебе подсказку, священная тишина огромного темного здания шепнула – в Школе есть какая-то Тайна.

Начальное обучение

Здесь придавали большое значение языкам. Английский, но еще и португальский, на котором ты не умел ни читать, ни писать, ни даже правильно говорить; а также искусственные языки, и кодовые, и компьютерные, начиная с языков высшего порядка и заканчивая машинными, основанными на записи только единиц и нулей. Поэтому переход к математике произошел очень плавно, почти незаметно. И по правде говоря, ты не видел в этом ничего ненормального (и вообще какова была эта твоя норма?), ты не протестовал против учебной программы, которая не соответствовала уровню твоего прежнего образования и воспитания, твоему происхождению и возрасту. Это было не то место, где можно было свободно протестовать, это были не те люди, которые терпели бы подобные протесты, да и тебе самому непривычен был образ мышления, допускавший бунт, направленный против реальности. Либо ты принимаешь реальность, либо реальность не принимает тебя, и тогда для тебя всё действительно плохо. Поэтому ты усердно учился. И совсем не сразу догадался, что твой интеллект оценивают высоко. Но наконец понял: они не привезли бы тебя сюда, если бы не были уверены, что ты справишься. Это всё тесты, те тесты, которые ты проходил еще в полиции и в домах опеки. Ты был избран.
Из фильмов ты догадывался, как выглядит класс в обычной школе. А здесь не было классов. В этой Школе было больше учителей, чем учеников. В ней не выставлялись оценки. Здесь не было разделения на учебные часы и конкретные предметы. Соперничества между детьми не было: каждый получал образование отдельно от остальных. Никто не запрещал вам вести разговоры – искусственных запретов вообще не было; если что-то запрещали, просто не оставалось шансов нарушить это распоряжение, и только из этой невозможности ты делал вывод о запрете. Иногда у вас была возможность обменяться опытом, и действительно, вы часто обменивались им – однако это никак не нарушало установленной схемы обучения. Те, кто находился на начальной стадии обучения – как и ты в первые месяцы, – в основном учились одному и тому же. И только потом их образовательные программы расходились, но это потом – а позже расходились и они сами: их переводили в другую часть Школы. Не существовало и правила, определяющего момент этого перевода, не влияли на это ни возраст ученика, ни продолжительность периода предшествующего обучения. Во всяком случае, вы не нашли этого правила. Приказ о переводе мог прийти в любой день. Но это постоянное подвешенное состояние «между», для других, возможно, мучительное, для тебя не было чем-то необычным. В сущности, к погружению в рутину и к спокойствию неизменности тебе пришлось бы привыкать. И в этом отношении ты не был исключением среди воспитанников Школы. Вам не запрещали разговаривать, поэтому вы общались: все ученики были такими же изгоями, как и ты, Пуньо. Все они были собраны – через полицию или другие правительственные учреждения – с городских свалок, из трущоб, из разбитых преступных притонов. Они оказались здесь, – ты быстро это понял, – именно потому, что за ними не было никого, кто мог бы их разыскать и с помощью каких-то героических адвокатов вырвать из лап Школы. Школа принимала только тех, кто для мира и так уже не существовал. Твое видеосознание подбрасывало очевидные ответы на вопрос о причине применения аналогичного критерия отбора: секретные миссии для смертников, преступные опыты на человеческих организмах; тайна, тайна. Но Школа была официально засекречена. Однажды морозным зимним утром через зарешеченные окна с запотевшими от дыхания стеклами вы увидели выходящих из машины перед террасой трех военных: темные очки, несессеры, серые мундиры, высокие чины. Звездными ночами этот предполагаемый секрет Школы был прекрасным и возбуждающим, но при свете дня он таял среди сотен новых слов из новых языков, рядов дифференциальных уравнений, хаоса n-мерных симуляций абстрактных процессов на ярких экранах мониторов. Компьютеры тебе нравились, эти мертвые машины не обладали собственной волей и вынуждены были тебя слушаться. В Школе была целая комната, заполненная ими, и в ней ты провел десятки часов, в одиночестве, в тишине, прерываемой только скрипом разогнанных жестких дисков, щелчками мыши и кнопок клавиатуры. Ты думал: Пуньо и компьютеры; Золотой Чилло. А ведь это было только начало.

Вечерние разговоры

– Что дальше?
– Они убьют нас, они убьют нас всех.
– Заткнись, Рик!
– Сегодня я спросил у Седого.
– И что он сказал?
– Что посмотрим. У них есть инструкция ничего не говорить нам об этом.
– Потому что мы испугались бы. Я говорю вам, давайте убираться отсюда!
– Заткнись, Рик.
– Они привезли двух девочек. Я видел.
– Где они их держат?
– Что, на третьем этаже?
– Или в закрытом крыле?
– Зачем им столько детей?
– Нас как будто уже нет. У вас когда-нибудь были документы? Вас где-нибудь регистрировали, кроме полицейских картотек? У скольких из вас даже нет фамилии?
– Что ты имеешь в виду, Пуньо?
– Ты смотрел «Заводной апельсин»? В этой Школе нет никого, кого не полагалось бы отправить в колонию.
– А я вам говорю, это какие-то медицинские эксперименты. Из нас будут пересаживать мозги, сердца, печень…
– …для каких-то извращенных, чертовски богатых старикашек.
– Но это не частный бизнес!
– И зачем тогда это обучение? Это бессмысленно. Сегодня они заставили меня синхронно переводить на три языка. А потом дали смотреть охуенно скучный балет, я думал, что там усну.
– Малого снова взяли на тесты.
– Что, Малой, ты ничего не помнишь?
– Ты же знаешь, как это происходит. Они дают что-нибудь выпить, а потом ты просыпаешься через пару часов, как будто с Луны свалился.
– Здесь миллионы. Десятки миллионов. Вы видели оборудование. Это должно как-то для них окупиться.
– Фрэнк, кажется, грозил забастовкой.
– Как это?
– Что он перестанет учиться.
– Что он затеял?
– А я знаю?
– Ну и что ему ответили?
– Он не рассказывал. У него был разговор с Грудастой.
– Наверное, она его запугала.
– Сначала они говорили, что нас просто отошлют, если мы не будем учиться. Ну и правда, помните этих бунтовщиков? Они не едят, не пьют, ни слова из них не вытащить; их тоже вывозили. А что на тебе висит, Пуньо? Два убийства?
– Ага. Я говорю: у них тут на всех есть крючок. Даже если кто-то сбежит – что он будет делать? Может, это и тюрьма, но скажи мне, Джим, скажи мне, Хавьер: вы когда-нибудь жили так комфортно?
– Ты, Пуньо совсем больной! Видишь эти решетки? Видишь?!
– Отпусти его!
– Не гони пургу, чувак. Не говори, что сам бы не слинял, если б была возможность.
– Конечно, сбежал бы. Хотя… не знаю, может, и нет. Что, вам здесь так плохо?
– Дурак ты, Пуньо, глупый, как слепой петух.
– Бежать…
– …нужно всегда.
Тогда еще никто из вас не знал, что не только комната Хавьера, в которой вы собирались, но и каждая из комнат, коридор и туалеты – эти помещения, все до единого, плотно нашпигованы безостановочно записывающей аудио– и видеоаппаратурой, миниатюрной почти до абсурда. Не упустят эти камеры и микрофоны ни одного вашего слова, ни одного вашего жеста, гримасы на лице, незаметного движения. В безлюдном подвале Школы – о чем, подслушав, вы узнаете много-много позже – ненасытный суперкомпьютер собирает разбитые в цифровую пыль изображения с миллионов метров видеокассет.

Сейчас

А правда в том, что ему больше никогда не посмотреть в зеркало и не увидеть свое тело, даже заснятого на видео. Пуньо, мой дорогой, – сказала ему две недели назад Девка, – ты уже не человек. Тогда кто? Ты Пуньо. Пуньо. Помни. Образ тела замещен образом имени. Когда он думал «Пуньо» – а думал часто, ему велели так думать, чтобы он не забыл о себе, – от этого слова в нем развивался какой-то юный полубог, личинка титана. В имени была сила. Ему все объяснили. Такого, как ты, Пуньо, больше нет. Ты единственный. Да, да. Потом Фелисита Алонсо уже не могла смотреть на него без отвращения, но это было уже после операции на глазах, и его не ранило отсутствие выражения ее лица. Он наблюдал за ее костями, пищей, растворяющейся в ее желудке, циркуляцией окисленной и дезоксигенированной крови в ее организме. После его попытки самоубийства ей пришлось проводить с ним много времени, и именно тогда он начал слышать ее мысли. Пуньо верил в силу своего слуха, ведь он слышал всё – а значит, и ее мысли. Это невозможно, сказали ему, мысли невозможно услышать. Но он стоял на своем. Страх порождал в ее голове короткие и быстрые шуршащие звуки. Усталость ныла длинной, низкой дрожью насыщенного баса. Гнев стонал на высоких тонах, какофоническими рывками. Разочарование звучало слабым пульсом многоэхового барабана. Пуньо говорил им все это, но они не верили ему. Именно тогда они приняли решение выхолостить его от снов. От снов и мечты; то, что ему должно было присниться, уже снилось. Поэтому сейчас – находясь в сознании, хотя и будучи отрезанным от мира и втянутым мертвым балластом памяти в прошлое, – он одновременно видит свой единственно возможный сон – обман телепатии. Я имею, я владею, я украл их мысли, – говорит он себе, запертый в тюрьме своего тела. Я. Имею. Украл. Гроза стихает, кортеж ускоряется, машины скользят по мокрому асфальту, а тело Пуньо больше не подпрыгивает так на носилках. Фелисите реже приходится прикасаться к его отвратительной коже, к этому полуорганическому продукту, состоящему из множества искусственно спроектированных и выращенных симбионтов, цвет которого напоминает древнюю скульптуру, текстура – грибовидный нарост, а запах (который Пуньо, конечно, не чувствует, поскольку лишен обоняния) – старый крематорий, работающий во влажной жаре. Под этой кожей – это видно – мышцы, которые у Пуньо расположены не так, как должны располагаться мышцы ребенка. На ощупь они как камень. Роговые наросты на безволосом черепе тоже для чего-то служат, была какая-то цель их пересадить, но охраннику они кажутся просто непристойной мерзостью. Особенно в сочетании с птичьими, хищными когтями на пальцах рук и ног и ужасно деформированными ногами. Охранник читает книгу, чтобы держать взгляд подальше от Пуньо. Однако он проигрывает этот поединок. У него есть сын в том же возрасте, и это карикатурное уродство известного ему лишь по кодовому слову ребенка непроизвольно вызывает у мужчины болезненные ассоциации. У Фелиситы Алонсо же лицо подобно посмертной маске. Ее отвращение иного рода. Ей приходилось каждый раз убеждать Пуньо, что все это пойдет ему на пользу. Все будет хорошо, говорила она, и он знал, что она лжет, но ему хотелось слышать эту ложь, много лжи, звучащей часто, убедительно, с напором. Все будет хорошо. А добро существует, он знал это благодаря видео Милого Джейка. Это какой-то теплый свет, какая-то белизна и тихая, спокойная музыка, а также смех множества людей, и матери с детьми, и влюбленные в объятиях, и место приюта, дом; это какой-то яркий свет, и Пуньо продолжал следовать за ним.

Когда ты еще видел сны

Ты никогда не плавал, не умел плавать – а во сне именно это и делал. Нырял в глубину, и там был свет. Обычно ты боялся света. Но не в Снах, не в Снах. Это начало появляться, когда тебя перевели из общего крыла в изолятор на первом этаже. Не в карантин и не в тюрьму – теперь тебя просто лишили возможности контактировать с другими учениками в школе: ты был изолирован. А саму комнату тебе дали большую и лучше оборудованную. Только без окон. Ты погружался в сон очень легко.
Потому что, когда ты еще видел сны… ах, какие это были сны! Какие это были чудесные, отвратительные, дикие и прекрасные Сны! Просыпаясь от апноэ в абсолютной темноте ночи, в потных простынях, в прохладном воздухе запертой комнаты, совершенно не напуганный, разве что смертельно изумленный, – ты долго вглядывался в темноту, в растерянности, безуспешно пытаясь понять видение, из которого ты только что вынырнул, – пытаясь понять, откуда оно взялось в твоей голове, какое воспоминание, какая связь породила его. Не раз, не два и не три; эти Сны приходили каждую ночь, и от них не было защиты. И еще при ярком свете дня они настигали тебя посреди какого-нибудь действия, в разломе мыслей – ты хмурил брови, терял слова: что это? откуда оно взялось? В минуты глубокой задумчивости под твоим карандашом проявлялись странные, волнистые формы, силуэты каких-то невнятных, гипнотических орнаментов. Опомнившись, ты удивленно разглядывал их.
Ты больше не поддерживал с другими контактов и сам сделал поспешный вывод: дело в комнате, это из нее Сны. Тебе открылась закономерность: ты начал видеть Сны сразу после перевода, в ту ночь, когда тебя отделили от группы.
– Ты знаешь о Снах, – сказал ты однажды Девке, сменив тему в разгар дискуссии о философии театра Но. – Заберите меня из этой комнаты.
– О чем ты говоришь, Пуньо? О каких снах?
Но ты видел, что она лжет.
А Сны были такие:
Сначала вода. Может, не вода, а жидкость. Может, не жидкость, а – заполняющая все пространство взвесь, тяжелая и вязкая, болезненно замедляющая движения. Ты плавал в ней. Ты нырял. К свету. Вниз? Так было бы логично, но сны – и особенно Сны – имеют свою логику. С таким же успехом свет мог означать верх. Вопрос не имел решения, ведь ты никогда не находил него. Темная как бы жидкость замыкалась вокруг, ты терял ориентацию, терял чувство движения, даже чувство существования. Это напоминало взвешенное состояние между концом и началом следующего сна, однако все было не так. Сон представлял собой единое неделимое целое. Он тянулся и тянулся, слегка меняясь в мягком калейдоскопе множества теней: во мраке появлялись Они. Если бы ты дошел до конца этого света – возможно, увидел бы Их. Но здесь, в глубине, ты только ощущал чье-то присутствие. И это ощущение невозможно описать, так же как невозможно полностью охватить памятью и разумом туманную материю снов: никому не удалось создать эсперанто ночных снов, ониристическую речь тишины, язык, содержащий слова, которые определяют состояния и стимулы, существующие только на темной стороне яви. Проснувшись, отчаявшись, мы ищем какие-то приближения, упрощения, неуклюжие уподобления – безрезультатно. Так же и ты, Пуньо, – просыпался, таращился в темноту и пытался вгрызться в еще теплую плоть убитого внезапным пробуждением Сна. Но это яд. Он обжигал мысли, ты поспешно его выплевывал. Чужие, чужие, плохие.
Что же оставалось от Сна на время света? Впечатление, только оно. Мимолетное и неописуемое, как не до конца осознанное воспоминание. Впечатление от чего-то, что ты не имел права видеть во сне. Они, ты говорил себе; но и это было всего лишь слово, не более того. Ты знал, предчувствовал, что сознательно запоминаемая часть Сна является лишь осколком темных видений, проплывающих через спящий разум. Эта жидкость, этот свет, эта тьма… На самом деле Сны были намного богаче.

Первая операция

Ни одну операцию ты не помнишь, это дыры в сплошной материи воспоминаний, как те запрещенные тесты: белые интерлюдии пустоты. Была пятница, ты собственно работал над усовершенствованием компьютерной модели построенного тобой пространственного языка, основанного на изменениях трехмерного расположения разноцветных тел и фигур и изменениях их размеров; ты упражнялся в их «чтении» с коэффициентом ускорения проекции 2.4 – когда внезапно погрузился в сон. Последняя мысль: эта комната… И ты уже спал. Впоследствии догадался об очевидном – снотворный газ. Но ведь ты и так никогда никому не доверял.
Пробуждение – это лицо Девки.
– Ты меня слышишь, Пуньо?
Тебя охватил холодный страх: ЭТИ ЗВУКИ. Это была первая операция, вернее, первая последовательность операций: ты очнулся только в среду. В течение пяти дней ты был объектом десятков менее и более сложных процедур, не только хирургических. Кажется, ты знал о них все. Вскоре после того, как тебя перевели в комнату без окон, Девка начала рассказывать об ожидающих тебя трансформациях, и вдавалась в такие подробности, что в конце концов перечисление будущих пыток тебе наскучило, тем более что единственный вопрос, ответ на который тебя действительно интересовал, а именно вопрос о поводе, причине всего этого, – она нагло игнорировала, ссылаясь на необходимость доверять ей и обещание подробных объяснений в неопределенном будущем. Но одно дело – слова, а другое – реальность. ЭТИ ЗВУКИ. Она говорила о божественном слухе, который ты получишь, но как представить себе невообразимое? Теперь же ты действительно слышал – слышал почти всё.
– Аааааааааа!
– Тихо, Пуньо, тихо…
Какие симфонии в собственном дыхании, какие бури и ураганы в биении собственного сердца, в потоке собственной крови… Тишина была окончательно свергнута, она никогда не вернется. Пульс наклонившейся над тобой Девки, такт сердца, стучащий в венах ее шеи, проходящих прямо под нежной кожей, – заглушал слова. Шорох чужих движений, эхо жизни из-за белых стен: на тебя отовсюду обрушился один яростный, нескончаемый вопль.
– Это пройдет, Пуньо, это пройдет, ты привыкнешь, научишься, мы тебя научим. Все хорошо, Пуньо, все хорошо…
Ты шепнул одними губами:
– Заберите это.
Слух заглушил другие чувства. Ведь ты наконец с ужасом получил подтверждение остальных объявленных изменений: отсутствие осязания, притупление вкуса и обоняния и ускорение процесса восприятия мира, что наедине с собой почти не проверить, но можно распознать по неестественной, вялой медлительности Девки в жестах, мимике и движениях губ, между которыми прорывается дикий рев.
А ведь обо всем этом она тебя предупреждала во всех подробностях. Приходила в перерывах между занятиями с постоянно меняющимися учителями существующих и несуществующих языков – и рассказывала сказки. Ты будешь, Пуньо, великим; ты будешь, Пуньо, полубогом; на твоем примере, Пуньо, будут учиться другие дети. Это была аргументация, которая каким-то образом обращалась к твоей жадно эгоистичной природе. Но при этом она приводила в замешательство. Ведь ты бы учился и так, и да, в конце концов, это было просто интересно. Но эти тайны, обещания, атмосфера постоянной угрозы… И Девка, как жрица какой-то технорелигии, проповедующая неумолимое пророчество о твоем скором вознесении… Это приводило тебя в состояние болезненного раздражения.
– Они все равно ничего обо мне не узнают! – кричал ты на нее, разозлившись, и она прекрасно знала, кого ты имеешь в виду. Она неизменно удивлялась твоим вспышкам, но сама не повышала голоса. Она так тебя и не поняла. Ты был для нее темной загадкой, психологическим кубиком Рубика: долгими часами рабски послушный, кроткий и смиренный в поведении и словах, и вдруг абсолютно мятежный, пылающий горячей ненавистью ко всему и всем. Она никогда не была в том месте, где ты родился.
Что они знали о взаимопонимании, эти специалисты по переводам, не умеющие перевести короткую мысль с Пуньского на не-Пуньский – каким ложным истинам они могли тебя научить?

Генезис

Они все равно ничего не узнают о тебе, потому что, покинув Город, ты покинул весь их мир, потому перестал существовать – для них больше нет Пуньо. Девка не знает этого места. И даже если бы приехала сюда, движимая желанием раскрыть тайны твоего сердца – она тоже мало бы что поняла. Если вообще поняла хоть что-либо. Она родилась за пределами Города, родилась в США, от известной матери и отца; ее воспитывали, воспитывали, воспитывали – она человек иного сорта. Фелисита Алонсо, латинская красавица с холодным лицом, теплыми глазами – что бы она увидела этими глазами, проходя по жаре душного юга через лабиринт трущоб, где ты провел почти всю свою жизнь? Ад, она увидела бы ад в самом ярком виде своих представлений. И за пределы этой крайности воображения никакая мысль уже не смогла бы пробиться. Этот смрад, бьющий под затянутым цветным смогом небом, этот ошеломляющий, вызывающий головную боль, вездесущий смрад. Здесь, на земле, на извилистых тропах – потому что улиц по эту сторону долины не обнаружишь – внутри картонных, жестяных, деревянных и пластиковых лачуг, и под их стенами, и повсюду вокруг залегают груды, кучи и топи органического и неорганического мусора. Здесь все разлагается, гниет, разрушается, распадается, обращается в тлен в медленной муке непрерывного возрастания энтропии – люди и вещи. Кто-то грабит свежие трупы, другие, уже голые, набухают на солнце, терпеливо созревая в пищу насекомым, крысам и собакам. Уже полдень, потому довольно тихо, откуда-то издалека доносится радио, где-то плачет женщина, тарахтит под облаками вертолет – гипотетическая Фелисита Алонсо шагает по естественной канализации, старательно обходя участки с куда большей мерзостью. Канализационный сток высох почти полностью, по его руслу стекает только какая-то густая жижа, темная и бугристая. Огромные глаза голых детей следят за каждым движением гипотетической Фелиситы Алонсо, потому что, кроме нее, все они пребывают здесь в бессмысленной летаргии, затаившись во влажных тенях перекошенных навесов. Она мало что увидит, не то время выбрала, в этом мире действует стратегия выживания из концлагерей – минимальная трата энергии, максимальная выгода – и во время полуденного отдыха никто не сделает ни одного лишнего движения, не ускорит дыхания сверх необходимого; в жгучей тишине продолжается пытка принудительной сиесты. Район оживает ночью, именно тогда его должна посетить гипотетическая Фелисита Алонсо – ведь после пересечения его границы шансы на выживание бесконечно малы, как до, так и после наступления темноты, без разницы. Но гипотетическая Фелисита Алонсо посетила Район именно сейчас, и ей заметны лишь ничтожные признаки реальной жизни этого места, загадки и вопросы, на которые наводят подмеченные повсюду детали: куда делись взрослые? почему так много детей? разве здесь нет никого, кому было бы больше десяти лет? Она не знает и не понимает, что в этом месте время бежит с иной скоростью, что здесь вообще нет детей, что одиннадцатилетние женщины рожают здесь без стона в знойные, беззвездные ночи неестественно мелких и костлявых существ, выталкивая из узких тазов их синюшные тельца в вечную грязь жилых свалок, в тишине и безмолвии вездесущей ненависти; что двадцать лет – это старость и что здесь нет места калекам. Гипотетическая Фелисита Алонсо воспринимает это по-своему: ад, ад. Она не видит, как ее обложили со всех сторон те, кто прячется за невысокими постройками. Когда же, наконец, ей преграждают путь и она понимает, что окружена, что ей не оставили пути к бегству, – так их много, она все еще, не понимая, думает: чего хотят эти дети?.. Без слов, без образов – они чужие, чужие. Мгновение спустя гипотетическая Фелисита Алонсо будет избита до бессознательного состояния, ограблена и обчищена от всего, что на ней надето, а затем садистски, многократно изнасилована ордой этих Пуньо. Может быть, тогда – по закону отождествления жертвы с мучителем и через фактическое унижение доведенная до того же уровня страха и ярости, – может быть, тогда она поймет что-то из их жизни. Хотя и это необязательно. Ведь что заставило Пуньо, запуганного, почти аутичного мальчика превратиться в больного гневом злодея? Какой танец пляшут мысли в его голове? Какой их цвет? Какая песня? Никто не учил Девку искусству перевода чужих чувств, а она, и доктора, и профессора – этому пытались научить тебя.

Сейчас

Это здесь. Кортеж замедляется. Есть боковая дорога, темная, неосвещенная и необозначенная – это здесь, это в нее сворачивают все машины кортежа. Охранник прячет книгу. Он переговаривается все более длинными фразами со своими невидимыми коллегами. Сама Фелисита Алонсо тоже разговаривает по телефону, с людьми, известными ей только по имени и фамилии, из тех документов, которые она читала еще в Школе. – Пуньо. Да, Пуньо. Мы опоздали не по нашей вине. Они готовы? Как это понимать? Нет, нет, он в Бездне Черных Туманов. Так было решено. Как это, черт возьми, понимать? Он у меня в полусне. Тогда звоните генералу. И чтобы вы знали, я напишу! – Дорога извивается, то спускается, то поднимается. Скорая помощь едет намного медленнее, и ее несильно трясет. Тело Пуньо покачивается на носилках; Фелисита Алонсо машинально поправляет оплетающую его паутину щупалец аппаратуры, свисающую с потолка. Дождь прекратился, гроза прошла, приближается рассвет. Но между тем ночь еще продолжается, безлунная ночь, и здесь, посреди дикой глуши, под кронами древних деревьев, царит почти абсолютная тьма. Свет автомобильных фар упорно пробивается сквозь плотную материю мрака. Рации водителей трещат в непрерывных диалогах: только один из них когда-то проезжал по этой дороге. Движение еще больше замедляется, потому что они приближаются к первому контрольному пункту. Военные пропускают их без лишних формальностей. Но по ту сторону дорога еще хуже, нельзя ехать быстрее, трудно даже сохранять прежнюю скорость. Охранник, бросив в воздух несколько, казалось бы, ничего не значащих замечаний, впервые заговорил с Фелиситой Алонсо: – Проблемы? – Нет, – отрезала она. Второй контрольный пункт. Высокий забор, выступающий металлическим каркасом из лесных дебрей. Сержант с прибором ночного видения на глазах заглядывает внутрь машины скорой помощи, и заполнявший автомобиль клинически чистый воздух тут же оказывается вытеснен влажной ароматной смесью растительных газов жизни и смерти. Пуньо и ее не чувствует. Четверть часа спустя, когда кортеж съезжает под землю, в темную пасть раздвигающихся со скрежетом тяжелых ворот, он дрейфует еще глубже – в память. Пуньо видит сны. Его вынимают из салона автомобиля, перекладывают на другие носилки; и вот он едет по ярко освещенным коридорам, а за ним спешит трусцой хлопотливая Фелисита Алонсо, одновременно подписывая десятки всевозможных бланков, распечаток и заявлений, отдавая распоряжения толпе врачей и охранников и яростно споря по телефону с незнакомым человеком в звании майора. Низкий и хриплый женский голос сообщает по внутренней связи указания, предупреждения, официальную информацию. Пуньо здесь нет, он в своих последних снах. У него были сны, которых не было ни у кого. Он видел Сны.

Когда ты еще видел сны

А потом ты их увидел. Они танцевали. Я имею в виду, ты видел танец. Но как ты мог узнать, что это за движения, если ты не знал, что/кто Они? Хуже того, ты не слышал Их, а поскольку Сон пришел уже после первой операции, ты чувствовал себя в его беззвучном мире почти калекой. Как описать то, что не поддается сравнению? Должно быть, это был сон, только сны допускают подобную бессловесную свободу мысли; не нужно знать название вещи, чтобы видеть ее во сне. Стало быть, и это слово – «танец», – вероятно, родилось уже после пробуждения. Во сне его не было. Во сне были Они и изменение. Раз, два, три – вокруг тебя; медленно, но все же по-другому. И только после пробуждения ты начал размышлять о возможных значениях этих движений и перемещений, потому что там, в темной летаргии, ты был способен только спокойно созерцать и, конечно, не задавать вопросы, не давать названия. В этом отношении сон был оптимальным средством. Но ведь с самого начала это была одна из твоих догм: Школа хитрая. Девка будет лгать, отрицать очевидное, пока не получит разрешение от Школы. Так что в конце концов ты перестал даже спрашивать ее, хотя Сны становились все назойливее. Мысли Школы, как и любого институционального божества, оставались непроницаемыми для умов отдельных людей.
И ты уже глубже понимал Их мысли. Возможно, прогрессия силы и длины Снов была лишь иллюзией, вызванной постоянным изменением фильтров твоей памяти: Сны были одинаковыми, но ты просыпался, вспоминая все большую и большую их часть, все яснее и яснее. Возможно, даже – ты допускал такую возможность – это происходило не из-за воздействия Школы, а в силу адаптации твоего разума к неизвестному, – так организм, который систематически истязают дозами яда, усиливает свою устойчивость к нему, хотя и впадает в зависимость от химического воздействия препарата.
Но в искусственном свете искусственного дня ты не скучал по Снам. Ты, в сущности, боялся их. Школа причинила тебе еще один вред, который ты не смог предотвратить.
Они танцевали, и зыбкая материя их нетел скручивалась с тенистыми вихрями из окружающей вас нежидкости. Зависший вверху / внизу слабый свет урывочно мерцал. Они окружали тебя, размываясь в небытие и вновь сгущаясь из плотного, мутного ядра Онирланда. Словно ветер: в невидимом воздухе он ничто, но подняв с земли пыль, песок и мусор, скрутив их в хлыст смерча, он приобретет более чем реальное и материальное тело. Они были, как волны на трехмерной поверхности моря, как случайные уплотнения в бурлящей взвеси вездесущей жизни. Вот Их двое, трое, и внезапно двадцать, а через мгновение уже никого; и снова толпа вокруг тебя.
А представь себе существо, ограниченное n-х  измерениями, где n – количество измерений, в которых живешь ты, а x пусть для начала равно 1; и представь, что ты встречаешь такое существо. Для тебя он как анимированный Микки Маус на плоском экране телевизора; но кто ты для него – то есть та часть тебя, которую оно воспринимает? Поменяйтесь местами. А теперь увеличь x до 2. А теперь до 3. Ты уже ничего не можешь себе представить. Эта итерация называется теогонией.
И все же – и все же. Уже после пробуждения тебя посещали такие тени, обрывки мыслей, не до конца оформившиеся предчувствия, на первый взгляд естественные для дневного мира слов: будто это что-то значит. Этот танец, который не является танцем. И Они. Будто Они что-то говорят. Будто это язык.

Язык

читается 
работается 
естся 

пьется 
спится 
живется 
умирается 
думается 

внимание 
глаголы получают автономию 
глаголы ведут борьбу за независимость 
глаголам мы уже не нужны 

внимание 
взываю к вам 
подлежащие заброшенных трудов 
существительные, подвешенные в пустоте 
бога ради 
давайте сделаем что-нибудь 
от нас осталась только частица 

– Что это?
– Стихотворение.
– Вижу. Что оно значит?
– Я уничтожил эту салфетку. Откуда оно у вас? Камеры, да? Высокое разрешение, нет, нет, нет.
– Я беспокоюсь о тебе. Я думала, что перевод не вызовет у тебя проблем, что ты инстинктивно понимаешь специфику языка. Ты сам сказал: это легко. Что это значит: «от нас осталась только частица»?
Ей нравилось сидеть на краю твоей кровати и наблюдать, как ты работаешь, как щелкаешь по клавишам компьютера, выполняешь специально разработанные для тебя переводческие упражнения или просто думаешь; ей нравилось находиться здесь с тобой, в этой комнате, окруженной со всех сторон бетоном, заполненной невидимыми камерами, через которые она могла бы тайно наблюдать за тобой с безопасного расстояния, но не делала этого, потому что, вероятно, ценила твое общество. Она приходила, когда учителя уходили. Именно она принесла тебе первый диск с записью образов из Снов. Она сказала: – Переведи это. – Это она принесла тебе записи с этой немузыкой. – Просто слушай ее. – Казалось, Девка действительно начала испытывать к тебе чувства. Только потом ты услышал это выражение: ведущий офицер.
Ты обернулся к настенному монитору, когда она во второй раз принялась читать с короткой распечатки подло украденное стихотворение. На мониторе продолжался балет абстрактных фигур. Пароли тематических контекстов отображались в верхней панели; это называлось «сужающей интерпретацией». Балет в неевклидовых пространствах, символика движения в пространстве с отрицательной кривизной, философия смерти в расщепленном времени. Тебе запретили читать книги и смотреть обычные голливудские фильмы. В Школе время по крайней мере не расщеплялось, оно постоянно текло вперед, увлекая тебя с собой.
– …ты меня вообще слушаешь, Пуньо?
Это было уже после первой операции.
– Я слышу твою кровь, я слышу хаос твоих мыслей.
– Ты устал? Мы можем притормозить. Тебе что-то мешает? Просто дай мне знать. Ты знаешь. Это все для тебя. Мы. Я. Я жду. Если только… Что, Пуньо? Переводишь? Что это за язык?
– Язык.
– Почему ты так себя ведешь? Это невежливо. Я разговариваю с тобой. Каждое слово мне приходится вытягивать из тебя. Ты невоспитанный, Пуньо, учителя тоже жаловались. Как они могут тебе помочь, если не знают, понял ты материал или нет. Я тебя не понимаю, Пуньо.
Хоть раз она сказала правду. Ты выключил монитор и снова повернулся к Девке. Обычно ты не смотрел людям в глаза, оттого она еще больше удивилась. Так что даже подняла брови в немом изумлении, в вопросе в ответ на вопрос.
– Скажи что-нибудь.
Она нахмурила брови:
– Что?
– Скажи что-нибудь.
Она каким-то образом предчувствовала несчастье.
– Успокойся, Пуньо.
– Скажи что-нибудь!
– Я же и так постоянно к тебе обращаюсь. Успо…
– СКАЖИ ЧТО-НИБУДЬ! СКАЖИ МНЕ.
Она вскочила, крикнула в пространство:
– Истерика! VG-100, десять миллиметров! Быстро!
Ты продолжал кричать на нее, когда внезапно распахнулась дверь и ворвались санитар и врач с инжектором в руке. Девка отступила, а ты кинулся в угол. Распечатка со стихами упала на пол.
В тот же миг они набросились на тебя и ловко обездвижили. К плечу приставили дисперсионный пистолет. Ты кричал им в лица, оглушая самого себя:
– Скажите что-нибудь!
Но сила была на их стороне. Ты хотел их всех убить, Девку тоже, Девку в первую очередь. Твоя ненависть не знает промежуточных состояний. Но ведь не из ненависти ты убиваешь. На твоей стороне страх.

Вкус смерти

Страх был на твоей стороне, но на стороне Милого Джейка были стены, решетки и замки. Первым делом ты сказал себе: прежде всего, я должен помнить, что у меня еще есть время. Остались еще два мальчика, которые находились у Джейка дольше, чем ты. Пока не твоя очередь. Есть время подумать. Это не значит, что можно не бояться. Это было бы опасно. Страх всегда на стороне слабых, это единственное их оружие, не отвергай его опрометчиво.
Весь подвал и часть первого этажа, все двойные окна с плотной решеткой, все двери с электронными замками, усиленные стальными брусками, ни телефона, ни связи с внешним миром. Очевидная идея устроить пожар рухнула после выяснения надежности сложной системы автоматических потолочных спринклеров, за которую Джейку пришлось выложить немалую сумму. Джейк не мог себе позволить недооценивать вас, он был отнюдь не любителем, он жил этим бизнесом годами. Нужно все обдумать спокойно, способ найдется.
Затем исчез Гордо. Перед тобой остался только Пасмуркян. Но это уже не имело значения: Джейк перестал опираться на хронологию, Пасмуркян оставался в его конюшне дольше Гордо. Значит, следующим мог быть ты. Тебе пришло в голову пустить другим детям эти забытые Джейком подвальные кассеты с казнью, но в итоге ты заключил, что они не смогут держать их в тайне и выдадут себя каким-нибудь образом, и Джейк опередит тебя, убив всех, как ни в чем не бывало. Что бы о нем ни говорили, он не любил рисковать и был не дурак.
А время шло. Теперь каждая сессия могла оказаться последней. Милый Джейк тащил тебя в машину, а ты молился жестоким богам, чтобы это было еще не оно. Однажды попытался смыться от двери машины, но он поймал тебя через пару шагов.
Постепенно становилось очевидно, что выход только один. Ты решился на него, потому что не мог не решиться. Твои решения, особенно самые важные, почти всегда принимались в атмосфере отчаяния. Ты жил под принуждением.
Дверь, дверь, отделявшая вашу часть дома от жилища Майка, выходила в прихожую рядом с лестницей, ведущей в подвал. Она открывалась внутрь, за нею был коридор, тянувшийся до входной двери. Ты знал это, потому что именно сюда вас выводил Джейк. Он также навещал вас, чтобы принести еду (иногда это делала Холли) или выбрать на вечер одну из девочек, потому что Холли не терпела мальчиков в его постели – между ними случился большой скандал, еще до твоего прибытия, когда она застала с ним Гийо; досталось тогда покойному Гийо знатно, но, по крайней мере, после этого вас оставили в покое. Девочки, напротив, Холли нравились, они были свежие и не слишком дерзкие.
Ты сидел на лестнице в подвал и ждал. После сумерек, когда остальные дети уже спали или только уплывали в сонный кайф, в доме царила почти церковная тишина, звуки из другой части здания не проникали за толстые стены: это была старая, старая вилла. Ты ждал в тени крутой лестницы, в тишине собственного страха, в нервной скуке затянувшегося стресса. И вот на пятый вечер… дверь открылась. По воле случая это была Холли, она сама пришла выбрать малютку; и для тебя это была счастливая удача.
Она успела крикнуть. Ты бросился ей под ноги, схватил за колени и потянул вниз. На ней было летнее платье, а ты тем рывком его разорвал: в руке остался клочок голубой хлопчатобумажной ткани с желтыми цветами. Холли падала вниз по лестнице, словно сброшенная с высоты куколка. Это произошло очень быстро, на видеокассетах сбитые с лестничных площадок люди падали дольше, но в реальной жизни сцены рутины и экшена идут в одинаковом темпе.
Ты сбежал вниз, склонился над ней. Она как-то невнятно стонала, щупала вокруг себя дрожащими руками, пыталась приподняться, вяло и неуверенно, по меньшей мере оглушенная. У тебя по карманам были спрятаны различные подручные орудия убийства. Ты вынул ручку и, схватив женщину за нос, чтобы обездвижить болтающуюся безвольно от щеки к щеке голову, протолкнул ее до упора сначала в левый, а потом в правый глаз. Ручка выходила с трудом, облепленная кроваво-серой слизью. Холли перестала шевелиться и стонать уже после первого глаза, но ты был методичен: если бы ты отступил хоть на шаг от плана, который в ночном ужасе поклялся осуществить, – тут же рассыпалась бы в прах вся эта видимая решимость.
Ты обыскал ее и забрал ключи: они всегда закрывали за собой дверь. Теперь этими ключами ты ее открыл. Тихо, тихо, спокойно, хотя сердце рвется и мысли кричат. Метнулся прямо к выходу.
– Холли, что… О, блядь. Стой, Пуньо, говнюк! – Перескакивая через три ступеньки, Милый Джейк несся со второго этажа. – И что ты наделала? – крикнул он вглубь пустого коридора. Никто ему не ответил. Он не стал ждать ответа. Бросился на тебя: ты стоял у этой выходной двери, как парализованный (а в метре – свобода).
Он схватил тебя за плечо и потащил назад, ругаясь, сам в это не веря, на глупость Холли. Ты сунул вторую руку в другой карман и вынул маленький одноразовый шприц, один из тех, что Джейк раздавал вам вместе с порциями наркотиков. Этот, многократно использованный, теперь был наполнен твоей мочой. Ты вонзил шприц, неловко и криво (старую иглу много раз сгибали и выпрямляли) в правое бедро Джейка. Джейк вскрикнул и бросил тебя на стену; резкая боль пронзила твою спину. Ты не успел до конца нажать на поршень.
Мужчина выхватил шприц и поднес к глазам.
– Что это?! Что это?!!
– Я твою мать ебал! – взвыл ты пискляво в ответ, совершенно бессмысленно. Но что-то подобное должен был проорать ему в лицо, чтобы набраться смелости совершить еще один поступок, придуманный в ночном страхе.
Ты подскочил к его горлу и разодрал его одним размашистым движением костяного гребня, который до этого момента прятал сзади, за брюками; у этого гребня были исключительно острые и твердые зубья, вдобавок отшлифованные тобой на бетоне подвальной лестницы в тонкие четвертинки лезвий.
Джейк успел еще раз ударить тебя кривым серповидным ударом по темени. Ты упал на пол в отключке.
За те несколько десятков секунд, пока ты лежал без сознания, он истек кровью. Ты обнаружил его распластанного за изгибом стены, залитого кровью, с руками на шее, с вытаращенными глазами, со слезами на щеках, с подлинно смертельным ужасом в гримасе пухлых губ. Ты добрался до него, следуя по густой красной дорожке. На мгновение застыл над ним; из-за недостатка силы воли, до конца уже исчерпанной, ты был не способен даже на ритуальный катарсис – два-три удара по безвольному телу. Затем развернулся на пятках и вышел в сумерки над Калифорнией. Воздух был таким свежим, таким бодрящим. Ты глотнул его. А страх выплюнул вместе со слюной.
Никакого вкуса во рту: эти две смерти были абсолютно бесплодными, бесцветными, безличными – искусственными. Не ты убивал, убийство было вне тебя.

Вторая операция

По правде говоря, вкус во рту ты больше никогда не почувствуешь. Ты потерял его безвозвратно после второй – и последней – операции, проведенной в Школе. Тогда же потерял обоняние и зрение (по крайней мере, зрение в человеческом понимании этого слова). Но отсутствие вкуса первым дало о себе знать. Ты еще лежал в повязках на голове и под кислородной маской. Пришла Девка, дала чего-то выпить – и тогда ты понял, что не можешь распознать тип проглатываемой жидкости.
– Что это? – прошептал ты.
Она поняла.
– Вода с лимоном.
– Я ничего…
– Я же говорила тебе.
Это правда… Она все тебе рассказала: ты будешь великим, Пуньо, ты будешь великим. А речь шла о том, чтобы сделать тебя еще большим калекой. Без вкуса, без обоняния, с зашитыми веками, без слезных желез.
С твоими глазами было не совсем так. Ты бы видел даже через бинты, но это были не просто бинты. Только на следующий день, когда с тебя сняли эту металлопластиковую повязку, ты увидел. Заглянул в совершенно новый мир – хотя звуки, исходящие от него, начал слышать сразу после первой операции. К старому миру Девки и учителей ты уже почти не принадлежал.
То, что занимало место твоих глазных яблок, было чувствительно к электромагнитным волнам, соответствующим длине рентгеновского излучения и, в меньшей степени, инфракрасного. Зашитые веки никоим образом не мешали тебе «видеть». Никто также не мог ошибочно принять тебя по этой причине за спящего, потому что после второй операции ты уже был органически не способен погрузиться в сон, каким бы поверхностным и временным тот ни был.
По причине всех вышеперечисленных изменений, их совокупности и последствий каждого в отдельности, была изменена и окружавшая тебя среда. Опять переезд: другая комната. Этот раздел эргономики был молодой наукой, и Школа многому научилась именно на твоем примере, однако вскоре – через неделю, две – ты почувствовал себя в новой камере как дома. То есть так же чуждо. Теперь твои неглаза прекрасно видели спрятанные в стенах и потолке камеры и микрофоны. Это Левиафан, а ты оказался в животе чудовища.
Совсем другой компьютер, совсем другой экран. Вставленная в письменный стол сенсорная клавиатура светилась мягким теплом. Казалось бы, неизбежная монохромность монитора с «кинескопом», излучающим только рентгеновские лучи, была преодолена за счет использования дублирующей инфракрасной системы и совмещенной с ней акустической системы, которой с самого начала была оборудована комната. Они были спроектированы и построены исключительно с мыслью о тебе, чтобы ты, наконец, начал развивать свое чувство пространственной ориентации, как у летучей мыши.
– Это для тебя, Пуньо.
– Но я не хочу.
– Все будет хорошо.
– Это не школа, я знаю, это какой-то военный экспериментальный центр, что вы здесь делаете со мной, ведь вы ничему не учите, вы только обезображиваете, обезображиваете, обезображиваете меня… – Даже открыто нервничая, ты говорил медленно, контролируя слова и жесты. Искренность можно позволить себе только в одиночестве, а идеального одиночества не существует.
– Но это же школа, ты хорошо знаешь; и мы учим тебя…
– Этому  вы меня учите?! Этому?!  – Неглаза. Неуши. Некожа. Нелицо. Нечеловек.
Нечто вроде печальной улыбки выплыло с замедленным дыханием Девки. Ты определял движение ее тела по неизменно плавному перемещению нежно-розовой ауры животного тепла, по изменению взаимного расположения фиолетовых черточек костей и темных многоплоскостных сплетений внутренних мышц. (Воспринимаемые неглазами нецвета ты автоматически ассоциировал со старыми красками, дабы избежать умножения сложных неологизмов для нужд «слепцов». А также для собственного удобства мысли.)
– А ты думаешь, что они делают в других школах? – хихикнула Девка. – В тех, которые ты считаешь нормальными, – ты же ни одну, кроме этой, не посещал? Чего ты там насмотрелся на видео? И что это за школы? Школа, мой дорогой Пуньо, по определению должна стремиться к самым глубоким изменениям в умах своих учеников. Любая. Любая. А то, что мы при этом меняем и тело, – это частности. Принцип тот же. Ты не можешь выйти из школы тем же, кем ты вошел.
Ты не спрашивал о праве школ убивать миллионы, потому что для тебя это было очевидно – право силы. Но это отнюдь не означало, что ты принимаешь такое положение дел и подчиняешься вечному диктату. Ты, Пуньо, дитя трущоб, дитя Хаоса, имел свое право.

Бежать нужно всегда

Потому что повиновение – не то же самое, что покорность, и кто раз покорится, тот до конца будет жить в полной зависимости, и выживание, как оказывается, все-таки не имеет высшего приоритета. Однако на сей раз тебе предстояло преодолеть намного большие трудности, нежели при побеге из дома Милого Джейка, – эти микрофоны, эти камеры. Это должно было быть нечто внезапное и непредсказуемое, не требующее абсолютно никакой подготовки. Тебя почти победила абсурдная эргономика твоей комнаты. Но они не учли усиленные ребра нижних шкафчиков. Достаточно было слегка сдвинуть верхние и спокойно отойти к двери. Пять метров – это мало для разбега, необходимого, чтобы набрать соответствующий импульс. Но ты бы убежал, действительно убежал бы от них – если бы в последний момент инстинктивно не дернулась голова, а рука, вероятно, уже полностью осознанно, не поставила бы упор для уменьшения силы удара, организм был против тебя. Ребро шкафчика скользнуло по темени и глубоко рассекло некожу. Легкое сотрясение мозга, но череп даже не треснул и никакой угрозы жизни. Полное фиаско.
По крайней мере, ты пытался.
Потом, конечно – Девка. Она была достаточно умна, чтобы не спрашивать глупо: «Зачем?». Хотя бы так.
– Ты будешь великим, Пуньо, ты будешь великим. Деньги, что угодно. Это твое будущее. Вот увидишь. Если бы не Школа, ты бы уже сгнил где-нибудь на городской свалке. Это твой золотой сон – ты это понимаешь? Сколько бы людей с тобой охотно поменялось? Миллионы, миллионы. Ты же умный, ты умеешь просчитывать. Ты получил шанс, которого не получал никто другой. Это окупится.
Она была достаточно умна, чтобы не говорить с тобой, как с ребенком, и не играть на твоих чувствах, которых не понимала; вместо этого она обращалась к разуму жадного вора из трущоб. Там, откуда ты родом, у каждого есть одна мечта: стать Чилло. А ведь они во время тестов, которые ты не помнишь, вытащили из тебя последний лоскуток самых глубоких мечтаний.
– Ты подкупаешь меня, – ответил ты вопреки инстинкту молчания, наблюдая, как сердечная мышца Девки сжимается и раздувается, словно дряблая боксерская перчатка.
– Конечно. Это плохо? Это, кажется, честная сделка.
– Ты говорила, что вы научите меня, чего я должен хотеть. Я проиграл.
Она не поняла твоих слов. Он проиграл? В какой игре? О чем он?
– Больше не пытайся. Скоро тебя ждет путешествие; наконец, ты сам увидишь Туманы. Ты должен быть в хорошей форме. Ведь тебе любопытно, это тебя возбуждает; не отрицай, я знаю. Помни: шесть лет. Ты вернешься и станешь величайшим Чилло на Земле. Тебе еще двадцати не будет.
Ты начал смеяться.
Она склонилась над кроватью.
– Что?..
Ты отвернулся от нее, лег на бок, принял позу эмбриона. Хохот превратился в нечто другое. Тебе вырезали слезные железы, поэтому она не была уверена. Ты слышал в ее голове замешательство, разочарование и тихий страх.
– Пожалуйста, – прошептала она.
Ты сказал что-то почти бесшумно; она не расслышала. Но наверняка пошла потом в центр и спросила у суперкомпьютера, который ни разу не пропустил ни единого твоего вздоха. Суперкомпьютер ответил ей:
– Мне страшно.

Сейчас

И именно страх вырывает Пуньо из подсна. Он просыпается в незнакомой ему комнате, не приспособленной к его потребностям, о чем он узнает по равномерно темному холоду окружающей среды; поэтому просыпается вопреки планам своих надзирателей: он не должен был проснуться. Что-то происходит. Ангельский слух не подводит: крики в коридорах, шум громкоговорителей, сигнализация. Это не Школа. Это точно уже та самая Транзитная станция, о которой ему рассказывала Девка. Он встает с кровати, подходит к закрытой двери. Двигается так осторожно, так мягко ступая неступнями, в таком музыкальном балансе отвратительного тела, как будто специально для него здешняя гравитация сократилась до доли естественной. Чувство равновесия Пуньо находится не во внутреннем ухе: для него было разработано, а затем имплантировано более «гибкое» внутреннее ухо, готовое немедленно адаптироваться к новым условиям, какими бы они ни оказались. Стоя у двери, Пуньо слушает. И слышит: – …немедленно явиться в Транзитный зал номер один. Повторяю… – Что у них случилось? Они сошли с ума? – Но, дорогая, они по определению сумасшедшие. – Они пришли в сознание? Кто разрешил? Кто разрешил? Какой бардак… – С дороги, с дороги! – И что это вообще значит? Я думал, откормыши не умеют говорить, а тем более писать! Ведь ни у кого из них не было матери. Тогда откуда это?.. – Отвали. Что, может, это моя вина? – Наверное, они связались с каким-то телепатом. Помнишь, что натворил Двенадцатый? – Все из-за этого нового анестезиолога. Они должны постоянно находиться в трансе, у них не должно быть шансов соединиться с думцами  и добраться до воспоминаний в наших головах. – Внимание!.. – Пуньо стоит и слушает. Что там происходит? Он ощущает быстрые перемещения многих людей за перегородкой металлической двери. Он почти слышит их страх. Он также слышит приближающуюся Девку. Когда дверь открывается, он неподвижно сидит на своей кровати. Входит Девка вместе с мужчиной с восточными чертами лица; они оба в форме. Пуньо этого не видит – о различиях в фактуре их одежды догадывается по издаваемому тканью специфическому шороху (сам он голый под своей некожей), а об азиатском происхождении предков человека догадывается по форме его черепа. – Он проснулся. – Мужчина пожимает плечами: – Они все проснулись. – Девка обращается непосредственно к Пуньо: – Небольшая заминка. Ничего серьезного. – Из коридора тем временем, вопреки словам Девки, доносятся треск, грохот и женский крик. Пуньо подает рукой знак презрительной насмешки. Девка под закрытыми губами выгибает язык к нёбу, объявляя Пуньо о своем неодобрении. Пуньо слышит в ее голове непрерывный, высокий звук полной концентрации, похожая на картошку мышца ее сердца сокращается и расширяется быстрее, чем обычно. – Раз так… Пошли, Пуньо. – Мужчина хватает ее за плечо, так как, похоже, не уверен в правильности этого решения. – Что?.. – Мы перебросим его в Двойке. Окей? Пошли, Пуньо. – Они выходят в коридор. Пуньо оглядывается, но больше скелетов не видит. Хаос побежден. Они идут. Не видит он также метровых разрезов в сверхтвердой материи стен, складывающихся в гигантские буквы, а те – в слово, которое сопровождает их, повторяясь, по пути через подземный лабиринт Транзитной станции. Стены кричат: МАМА МАМА МАМА МАМА МАМА. Они продолжают идти, когда эти невозможные порезы начинают набухать и источать густую и красную жидкость. Пуньо слышит страх и растерянность женщины и мужчины, сопровождающих его в этом последнем прохождении, но не понимает их. Они идут, идут и идут, и хотя лунная непоходка, такая плавная, такая танцевальная, должна, казалось бы, замедлять его шаг, в действительности именно он опережает своих стражей и проводников. Различные предметы дрейфуют вокруг них по воздуху вопреки законам гравитации; хлопают проходящие мимо двери, самопроизвольно открываясь и закрываясь; за поворотом стулья и столы заползают на потолок; вырванная у кого-то из рук ручка выводит бессмысленные каракули на белом полу; сторожевая кабинка, как обезумевшая, вертится на стреле; стучат по коридору чьи-то шаги; листы бумаги с доски объявлений сталкиваются друг с другом над головами идущих, как разъяренные хищные птицы; сама доска дрожит в вибрациях возрастающей частоты. Они идут. Пуньо уже знает, он вспомнил. Это гнев богов.

Боги

Сказал учитель:
– Световой год – это девять с половиной миллиардов километров. Расстояние до ближайшей инопланетной звезды умножьте на четыре и три. Альфа Центавра не имеет планет. А Эпсилон Эридана в два с половиной раза дальше. Так что сам видишь, Пуньо.
Это мечтания. Даже если бы у нас была технология, позволяющая поддерживать тягу 1g до достижения околосветовой скорости, а затем во время децелерации вплоть до полного торможения; даже если бы у нас был рецепт такого чудесного топлива, которое своей собственной массой не увеличивало бы автоматически значение перемещаемой массы, заставляя увеличивать тягу, которая будет требовать еще больше топлива, и так до бесконечности; даже если бы мы могли творить такие чудеса – то как быть со временем? Потому что в сфере с радиусом двадцать пять световых лет точно нет подходящих планет. Так что? Посылать людей на погибель в эйнштейновских парадоксах? Долетев до цели, они найдут там своих внуков, прибывших на место мгновенно благодаря использованию теорий высших измерений, о которых сегодня мы знаем лишь то, что, возможно, они существуют. Тогда пойми, Пуньо: никто не будет вкладывать деньги в столь сомнительное предприятие, и уж точно не правительство, конечно, не НАСА. Они предпочитают строить базы на Марсе, стоимость их окупается в правах на телетрансляцию. И все это предприятие так бы тихо и умерло, если бы не генетики. Ты, наверное, сейчас думаешь: что, черт возьми, общего у генетиков с межзвездными путешествиями? А видишь, общее есть, есть. Парня звали де Дур, и он даже не был профессором. Он подрабатывал в психиатрической больнице… известная история, лучший отрывок из книги великих открытий. Итак, этот де Дур заинтересовался неким пироманом, которого лечили там уже несколько месяцев и у которого все по-прежнему в буквальном смысле горело в руках. Де Дур понял, что имеет дело с явным случаем пирокинеза, то есть разжигания огня исключительно силой воли. Однако гениальность де Дура заключается в его подходе к феномену. Что он сделал? Он взял у пирокинетика образец ткани – волосы просто вырвал у него – после чего на собственные деньги провел в каком-то частном институте анализ генома преступника, с распечаткой побежал в библиотеку, взял атлас человеческой ДНК и занялся сравнениями. Что, конечно, ничего ему не дало, потому что одного человека недостаточно, чтобы на его основе выводить общие теории. Ему нужно было больше экстрасенсов для проверки данных. И тут он уже не мог рассчитывать на случайность. Он начал бегать с набросками проекта по разным фондам. К сожалению, этот пироман из психбольницы успел сгореть дотла, и у де Дура больше не было доказательств. Прошел год, второй, третий. И угадай, Пуньо, кто выделил доктору средства? Бесценный Пентагон. Ты, наверное, спросишь, почему? Неужели они поверили ему? И именно военные? Черт возьми! Просто пришли доклады разведки о повышенном интересе китайцев к методам экстрасенсорного наблюдения противника, какой-то генерал написал на таком отчете: проверить и обогнать – и вот на изумленного де Дура обрушилась лавина денег. Парень хотя бы понимал, насколько капризны божества и насколько случаен его триумф, поэтому не терял времени. Значительная часть выделенных ему средств пошла на покупку рекламы в газетах и Интернете. Если вы можете доказать у себя наличие каких-либо, хотя бы самых слабых, паранормальных способностей… и так далее, и так далее. Большие суммы он обещал, согласились десятки тысяч. Де Дуру хватило бы лишь трех неродственных людей с похожими талантами. Тем временем он сначала выловил суперэмпата, затем телепата, затем снова суперэмпата… дело продвигалось тяжело. В конце концов, он первым выделил последовательность генов, ответственных за способность обнаруживать сознательную ложь в словах собеседника, то есть за остаточную суперэмпатию. А за то, что один из суперэмпатов дал себя завербовать военным для проведения допросов подозреваемых в шпионаже, де Дур получил еще одно финансовое вливание. Озверевший Пентагон заявил о потребности в полных телепатах. Но де Дур, вероятно, нашел других – телекинетиков. И притом сомнительных: один такой бедолага подвинет ручку, перевернет лист книги, и уже пот из него льется ручьями, а сам он едва дышит. Но для де Дура – в отличие от его покровителей – сила таланта не имела значения, он смотрел дальше. Ему нужна была долгосрочная программа; и в конце концов он добился средств на нее. Ты слышал о мадридской конвенции? Так вот, он ее нарушил. Впрочем, ее нарушают все, но он, пожалуй, наиболее явно. У него было благословение от правительства, поэтому ему было все равно. Он начал с зигот и эмбрионов; впрыскивал в эпидидимис, использовал ретровирусы… Он уже знал ответственные гены, и усиление данных способностей не представляло для него никаких проблем. Большая проблема заключалась в том, чтобы избежать побочных эффектов избирательного манипулирования конъюгированными генами; по правде говоря, де Дур до сих пор не справился с этим. Во всяком случае, первые искусственно выведенные телекинетики, эти сверхчувственные трансгенные Homines sapientes, родились из механических маток одиннадцать лет назад. Это была еще экспериментальная серия, впрочем, де Дур все время совершенствовал модели геномов отдельных экстрасенсов, уже каталогизировал все их типы… Но нас, тебя, Пуньо, интересуют исключительно телекинетики. Серия, которая в настоящее время используется, уже обладает достаточной мощностью, чтобы проникнуть в ядро галактики. Сила воли не ограничивается скоростью света. Мы обнаружили много интересных планет. Но тебя, Пуньо, интересует только Бездна Черных Туманов.

Почему

Сказал Учитель (другой):
– Это называется идиом. Такое происходит, когда никто из нас не телепат. Ты человек, я человек. Ты мужчина, я мужчина. И даже говорим мы на одном языке. И даже культуры, из которых мы произошли, в какой-то там, довольно значительной части, совпадают. Но ни я тебя не понимаю, ни ты меня. С обоюдными усилиями мы можем передать некоторые мысли друг другу в их простейшей и наименее личной словесной интерпретации. Но это все. Мы не способны к более глубокому взаимопониманию. Мы, не говоря уже о людях, не имеющих общей речи, людях с чуждой друг другу памятью о переживаниях, выросли на несовместимых культурах, имеющих разный облик. Не говоря уже о человеке и нечеловеке. Тогда эта область психической схожести уменьшается до полоски микроскопической ширины, если ты улавливаешь мою аналогию, Пуньо. Представь, что тебе поручено вступить в контакт с деревом. Ты знаешь априори, что оно разумно. Ты должен начать диалог. С чего ты начнешь? Это такие шарады. Мы делаем все, что в наших силах, но мы это мы, а они это они. Невозможно выйти за пределы собственных мыслей. Посмотри на историю: как выходили из ситуации конкистадоры, первооткрыватели, путешественники? Либо они забирали с собой на несколько лет пару туземцев, чтобы те выучили язык завоевателей, либо оставляли на месте своих полиглотов. Но лучшим, хотя и самым трудоемким способом, было просто выращивать переводчиков: они основали на берегу поселение, населенное, конечно, исключительно мужчинами, потому что женщины были доступны на месте, возвращались через двадцать лет – и получали дюжину метисов, свободно болтающих на обоих языках, принадлежащих к обеим культурам и не принадлежащих ни к одной из них, лояльных обоим хозяевам и ни одному: идеальный цивилизационный мост, золотая середина, от которой, однако, далеко до каждого из берегов. Эти метисы, именно потому, что они не принадлежали в полной мере ни к тому, ни к другому сообществу, смогли их в своей личности каким-то образом, возможно, несовершенно, синтезировать. Усреднение, новое результирующее качество. В нашем случае, в твоем случае, Пуньо, в случае Бездны Черных Туманов, разумеется, ни о каком взаимном смешении видов речи не идет. Тем не менее остается неоспоримым фактом то, что мы не способны Их понять – мы, люди, наделенные таким, а не иным телом, таким, а не иным образом воспринимающие мир, заключенные в своей картине мира, в жизни, прожитой по-человечески, в собственной и цивилизационной памяти – и так далее, и так далее. Ты меня понимаешь, Пуньо? Тоже не до конца. Каждый каждому чужд. Видишь ли, Пуньо, ты будешь нашим переводчиком в Бездне Черных Туманов. Ты наверняка понимаешь причины, по которым эти операции были необходимы. Ты знаешь происхождение Снов. Представь это себе как шкалу, один край которой – человек, а другой – Они. Мы перемещаем тебя к другому концу, и твое тело, и твой разум, хотя с телом всегда проще, в конце концов, это всего лишь органическая машина. И в его случае мы уже достигли предела, который не можем пересечь – который ты не можешь пересечь. Школа сделала все возможное, чтобы ты смог максимально приблизиться к миру, в котором Они живут. Понять его. Попытаться воспринимать его так, как Они его воспринимают – теперь у тебя уже есть некоторые чувства, необходимые для этого. Конечно, не все и, конечно, неполноценные – так как, несмотря ни на что, ты все еще остаешься человеком, и не только памятью своей человечности: в конце концов, если бы мы сдвинули тебя до конца шкалы (хотя это невозможно), ты стал бы для нас просто таким же чужим, как и Они, и тоже ничего не смог бы перевести. Ты должен стоять посередине. Однако, поскольку ты не естественный гибрид, а только искусственно адаптированный Homo sapiens, ты всегда будешь тяготеть в своих переводах к человеческой точке зрения, и мы принимаем это, мы соглашаемся с этим неустранимым искажением. Тем более что ты психически не продвинулся по этой шкале ни на десятую долю ее протяженности. Здесь, в Школе, мы можем только инициировать этот процесс, подготовить тебя – отсюда Сны – и попытаться уже на этапе отбора выбрать человека, который естественным образом наиболее предопределен для функции переводчика в данном мире – и отсюда тесты. Но мы не можем научить тебя их языку, потому что сами не знаем его. Впрочем, оставаясь полностью людьми, мы все равно не смогли бы его усвоить. Это ты, Пуньо, ты, там, в Бездне Черных Туманов, будешь учить Их речь, какой бы она ни была; ты будешь переводить, интерпретировать, объяснять; учить нас, насколько мы можем научиться – мы, которые не ты. Знай: ты первый. Вы все первые, это новаторское предприятие, никакого опыта, никаких ошибок предшественников, которых вы могли бы избежать. Это ты, Пуньо, ты и твои коллеги на других планетах (с некоторыми из них ты, возможно, познакомился здесь, в Школе, еще до того, как они стали тем, кем они являются), вы будете совершать эти исторические ошибки. Я не говорю, что будет легко. По сути, будет очень сложно, будет граничить с невозможным. Ты окажешься на планете один, лишенный прямой поддержки нашего орбитального форпоста, который, впрочем, на данный момент является не чем иным, как кучей временно спаянного лома, в которой трудятся трое утомленных работой людей, в том числе один безумный телепат, то есть на самом деле не человек, – ты окажешься в Бездне Черных Туманов, как ты сейчас стоишь передо мной, Пуньо: мы изменили твой организм настолько, чтобы ты мог выжить там довольно долго, если только не столкнешься с чем-то, чего мы не предвидели, о чем понятия не имеем. Потому что мы даже не знаем, что Они сделают, когда узнают о твоем присутствии, а ведь это должно произойти очень скоро, потому что мы посылаем тебя туда именно для того, чтобы ты установил с Ними контакт, поговорил. Осознай Их чуждость: для человеческого телепата Их мысли просто не существуют. Кроме того, помимо функции переводчика ты будешь выполнять функцию нашего посла. Связь с орбитой будет обеспечивать местный откормыш, и через него ты получишь связь с Землей. Но даже несмотря на обход ограничения скорости связи скоростью света, это слишком длинная цепочка, чтобы ты за каждым решением обращался на Землю. Прими эту мысль: ты будешь один на чужой планете, среди инопланетян. И на данный момент ты знаешь о Них столько же, сколько и мы: почти ничего. Эти Сны, которые мы внедрили тебе в голову, являются единственными Их записями с автоматических зондов, которыми мы располагаем, и на основе анализа этих записей мы создали твой профиль восприятия, так что, возможно, мы ошиблись, это не исключено. Ты будешь нашим следующим зондом. Независимо от успеха или неудачи этого предприятия, место в учебниках истории тебе гарантировано. Ты, Пуньо, один из Колумбов космоса. Это не научная фантастика – это реальность.

Научная фантастика

– Какая еще на хрен научная фантастика! – сказал Гость.
– Уже не фантастика, уже не фантастика, – пробормотал Большой.
– Да ладно, – прошептала Девка.
Накануне объявленного выезда на транзитную станцию, когда тебя уже никто ничему не учил, ты подслушал разговор, происходивший в одной из комнат, двумя этажами выше. Несмотря на закрытые двери камеры, толстые стены Школы и ее почти герметичное разделение на отдельные секции, твой ангельский слух безошибочно вел тебя по коридорам и лестницам здания, по трубам и вентиляционным шахтам, через громовой рокот всезвучия, разящих отовсюду голосов и отголосков, мимо чужих умов и чужих тел – к месту, где продолжалась дискуссия, в которой прозвучало твое имя. Они не поверят в это, они скажут, что ты выдумываешь, – как они высказались после твоего признания о музыке их мыслей: будто это невозможно, чтобы ты ее слышал, так что ты даже не пытался их переубедить. Наделить тебя подобным слухом было неотъемлемой частью их плана, потому они сделали это – и теперь не верят в силу своего собственного дара. Не знают, что породили, просто не хотят знать. Их дело. Ты слышишь.
ГОСТЬ: Я думал, что это исследовательский центр, что… ну, я не знаю; во всяком случае, это не то, чего я ожидал.
БОЛЬШОЙ: Вы не получили документы? У вас же есть доступ. Надо было прочесть, тогда бы вы не удивлялись.
ГОСТЬ: Да что вы мне тут всё про бумаги?!. Я просто не хотел ничего читать, я хотел увидеть всё своими глазами, для этого меня направил президент, в чтение военных циркуляров я мог бы с тем же успехом углубиться в Вашингтоне, впрочем, в них я все равно тону; и сюда приехал, чтобы лично проверить, на что уходят миллиарды.
БОЛЬШОЙ: Ну и проверили.
ГОСТЬ: О Господи… (глубокий вдох) здесь можно курить?
БОЛЬШОЙ: А что? Вы курильщик? Ой, нехорошо.
ГОСТЬ: Я хотел бы знать, кто вообще автор этой гениальной идеи. Что? Такая личность существует или уже успела потерять свою фамилию в магическом круговороте писем в Пентагоне? Господин полковник?
БОЛЬШОЙ: Проект был санкционирован всеми тремя последующими президентами, поэтому я бы попросил без угроз.
ГОСТЬ: А что вы такой дерзкий? Вроде бы полковник, а ставите себя, будто метите в начальники штаба. Что за власть дает вам эта должность – директор Школы, почему вы позволяете себе подобное?
БОЛЬШОЙ: Спокойно, спокойно… Ведь вы знаете: все громкие обвинения – это до поры до времени. Девяносто процентов персонала Школы – военные только номинально, пожалуйста, не ждите, что здесь будут брать под козырек и восторженного щелкать каблуками. Квалификация, которую мы требуем, вряд ли приобретается в Вест-Пойнте.
ГОСТЬ: Чем дольше я вас слушаю, тем сомнительнее всё это становится, господин… вы ведь не полковник, да?
БОЛЬШОЙ: Иникс. Д'Афферто Иникс.
ГОСТЬ: А что это за фамилия? Почему вы не носите бейджиков?
ДЕВКА: Сначала они были. Но инструкции требовали использования фальшивых удостоверений, и тут, простите, начался форменный бардак.
ГОСТЬ: А вы…?
ДЕВКА: Капитан Фелисита Алонсо.
ГОСТЬ: И это настоящее имя или фальшивое?
ДЕВКА: Настоящее. Эти инструкции никто больше не соблюдает. Люди забывали собственные имена, у них голова пухла от такой конспирации.
ГОСТЬ: Я не понимаю. На кой черт такие инструкции?
БОЛЬШОЙ: Видите ли, у нас работает, по штату и по договору, масса международных знаменитостей. Все находятся в гипнотическом вневременье, поэтому мы даже с них подписку не берем, потому что они все равно ничего не запомнят и не способны выдать какую-либо тайну – но в итоге кто-то посторонний может это выяснить. Мы дублируем время, которое они проводят у нас. Я, например, уже пять лет пребываю в состоянии гибернации в подземельях Луны IV, в рамках эксперимента Eternity – вы слышали? А многие из тех, кто работает в Школе, просто зомби. Для временных подрядчиков мы придумали другую легенду: какая-то мнимая научная конференция на другом конце света и тому подобное.
ГОСТЬ: Но зачем всё это?..
БОЛЬШОЙ: А вы как думаете? Ради сохранения секретности. Вы видели этот плакат в кабинете? Вселенная будет нашей! Быстрее, больше, лучше. Чтобы США первыми открыли посольство в Магеллановом Облаке. Такова официальная установка. Вы понимаете ситуацию?
ГОСТЬ: У вас есть замечания, возражения?..
БОЛЬШОЙ: Да где там! Я слепой энтузиаст! Это меня не остановит. Здесь моя фамилия стоит под каждым приказом. Д'Афферто Иникс, Д'Афферто Иникс. Недавно я читал протоколы Нюрнбергского процесса. Учимся на чужих ошибках.
ГОСТЬ: Это шутка?
ДЕВКА: Шутка, шутка.
ГОСТЬ: Специфическое чувство юмора…
БОЛЬШОЙ: Верно? (Спустя некоторое время) Вы дадите мне сигарету.
Молчание.
ГОСТЬ: Иникс, Иникс… откуда вы?
БОЛЬШОЙ: Вы знаете, это смешно: я просто не гражданин Соединенных Штатов. Без гражданства, у меня синий паспорт ООН.
ГОСТЬ: Ах, вы один из тех…
БОЛЬШОЙ: Правильно. Из них. Из первого помета.
ГОСТЬ: Не будет ли невежливо с моей стороны спросить о вашем Атрибуте?
БОЛЬШОЙ: А вы как думаете? (Спустя некоторое время) Хорошо. Я Счастливчик.
ГОСТЬ: Ммм, кто-то логично рассуждал: как может провалиться предприятие, возглавляемое Счастливчиком?
БОЛЬШОЙ: Ну, всё очень просто: если благодаря этому Счастливчик спасет свою шкуру.
ДЕВКА: Думаю, мы отошли от темы.
БОЛЬШОЙ: А что это за тема?
ГОСТЬ: Ну, честно говоря, я считаю все, что вы здесь делаете, глубоко аморальным, и я бы не удивился, мистер Иникс, если бы это действительно закончилось Нюрнбергским процессом. Мне очень жаль, но в моих глазах вы просто преступники.
БОЛЬШОЙ: (со смехом) Не стоит извиняться, дорогой господин секретарь! У вас очень хорошее зрение.
ГОСТЬ: Я бы попросил немного серьезности.
БОЛЬШОЙ: Прошу прощения.
ГОСТЬ: Прежде всего, я не понимаю причин, по которым очередные президенты брали ответственность за этот ужас. Помимо всего прочего, это гигантская политическая ошибка.
БОЛЬШОЙ: Вы действительно ничего не читали из материалов, которые мы вам предоставили. Меня снова ждет разговор. Фелисита, пожалуйста…
ДЕВКА: Мы покоряем Галактику, господин секретарь.
ГОСТЬ: Да что вы говорите!.. (Сморкается) Что это должно быть, Star Trek ? Мы покоряем Галактику, ничего себе! Вот уже сто лет, как НАСА покоряет Солнечную систему, и еще не на все планеты вступила нога человека. Но они, по крайней мере, не используют для этой цели детей, не играют в Бога. А тут Школа; Освенцим, а не школа.
ДЕВКА: Вы католик?
ГОСТЬ: Я человек. А вы?
ДЕВКА: Как кто? Преступники, конечно.
БОЛЬШОЙ: Фелисита, я прошу тебя.
ДЕВКА: Для начала небольшая поправка: человеческая нога уже вступала на все планеты Солнечной системы, на которых она могла стоять, и на большинство их спутников. Однако благодаря не усилиям НАСА, а нашим, потому это не общеизвестный факт. По сути, это строжайшая тайна. И кое-что ещё уточню: транспорт, как и связь, и многие другие области, является частью проекта «Лоно», возглавляемого лично де Дуром. Вы виделись с профессором, посетили ясли? Нет? Ну да.
БОЛЬШОЙ: Вы не соизволили даже взглянуть на подготовленный нами график посещения.
ГОСТЬ: Я взглянул, но проигнорировал его. Я хотел, чтобы это стало неожиданностью.
БОЛЬШОЙ: Для нас тоже, как видите.
ДЕВКА: Но принцип вы знаете, верно?
ГОСТЬ: Слишком хорошо. Неужели этот ваш де Дур никогда не слышал о мадридской конвенции? Чертов Менгеле. Он уже сотни таких… «детей»… вырастил.
БОЛЬШОЙ: Словарь был в приложении. Мы называем их искусственными экстрасенсами. На сленге: откормыши. Не очень красиво; я не знаю, откуда это взялось.
ГОСТЬ: Откормыши. Боже мой.
ДЕВКА: Благодаря де Дуру и проекту «Лоно» космос открывается перед нами. А что касается мадридской конвенции – что вы скажете о китайских манипуляциях? У них счет идет миллионами.
ГОСТЬ: Соринка в чужом глазу…
ДЕВКА: Бревно. Целая Секвойя.
БОЛЬШОЙ: (кашляет).
ДЕВКА: Вас, как я вижу, не возбуждает картина покорения Вселенной.
ГОСТЬ: Я стар, мисс Алонсо, меня мало что возбуждает. И уж точно я не настолько извращен, чтобы радоваться чужим страданиям. Потому что все эти громко именуемые проекты зиждутся как раз на человеческих страданиях, скажете, нет? Что вы делаете с этими детьми, что вы делаете… что вы делаете с этими несчастными «искусственными экстрасенсами»…
ДЕВКА: Мы даем им жизнь. Они страдают? Может, и страдают, хотя де Дур работает над тем, чтобы сделать их органически счастливыми; но если они страдают, если они вообще что-то чувствуют, – то из-за кого?
ГОСТЬ: Вы знаете, капитан, когда мать гладит своего ребенка утюгом, прижигает его сигаретами, бьет током, морит голодом и истязает, у нее ребенка забирают, а ее саму сажают в тюрьму. Мне известны такие законы.
ДЕВКА: А вам известно средство под названием ServeViol? Скольким миллионам людей оно спасло жизни?
ГОСТЬ: Вы утверждаете…
ДЕВКА: Оно официально производится на орбите. На самом деле его делают из некого подобия травы, собранной в нескольких тысячах световых лет от нас. Вы удивлены? Я могу привести и другие примеры, но зачем, не в количестве дело, а у вас все это есть в бумагах, вы можете ознакомиться со статистикой в любое время. На каждого ребенка или откормыша, которому, по вашему мнению, причиняют страдания, приходятся миллионы спасенных от неминуемой смерти. А кроме того, это военная операция, господин секретарь. Когда вы стоите вместе со своим отрядом в арьергарде проигравшей армии, а противник наступает, закрывая путь отступления, то для спасения армии вы жертвуете полком, а потом вам дают медаль, а павшим воздвигают памятник и снимают о них фильм. Слава им, кричат. Но кто кричит? Живые.
ГОСТЬ: Это омерзительная логика. Во что вы верите: здесь, в Школе, и там, в «Лоне»? Во что?
БОЛЬШОЙ: В большее благо, господин секретарь, в большее благо. Ваш внук болен синдромом Маугсона, я не ошибаюсь? Мы как раз тестируем препарат, доставленный из другой части галактики. Возможно, он сможет исцелить Джорджа. Вы запретите ему давать это лекарство?
ГОСТЬ: Еб твою мать, Иникс!
ДЕВКА: Я извиняюсь за него.
Молчание.
ГОСТЬ: Только раскручивая весь этот бизнес, создавая первых «искусственных экстрасенсов», вы не знали, не могли знать об этих чудодейственных медикаментах…
БОЛЬШОЙ: Да, вы правы, это побочный эффект, случайные открытия – хотя и важные, согласитесь. Истинная же цель – это, как говорилось, «технологический мегапрыжок». Мы ищем инопланетные цивилизации, с которых мы могли бы безболезненно снять шкурку знаний. Мы, то есть США. Вы знаете историю гонки за атомной бомбой? Так что по сравнению с проектом «Самородок» Манхэттенский проект – это все равно, что изобрести английскую булавку при открытии теории относительности. Научные истины, к которым мы пришли бы через тысячи лет, машины как магические артефакты, сама наука как магия, воистину божественные силы. Для остального мира мы будем как Кортес для ацтеков: невообразимые силы, невообразимое оружие, невообразимая власть… Что бы это был за президент, который не подписался бы на что-то подобное? Давайте скажем серьезно; из нас троих политик – вы.
ГОСТЬ: А Школа…
ДЕВКА: Именно благодаря таким Пуньо мы будем снимать «шкурку».
ГОСТЬ: Почему вы выбрали для представления именно его? Вы его куратор, верно?
ДЕВКА: Не только его, но он самый «мягкий». Завтра он отправится на Транзитную станцию. Вы видели конечный продукт, если можно так выразиться.
ГОСТЬ: В этих стенах определенно возможно всё, так что выражайтесь, пожалуйста. Конечный продукт. Сирота, как вы сказали. Метис из Южной Америки. Почему именно он? Ведь и английскому его надо было учить.
ДЕВКА: Нам не приходится выбирать. Мы пришли к этому методом проб и ошибок. Эти полудикие дети трущоб просто обладают наибольшими шансами на успешную адаптацию, они самые…
ГОСТЬ:.. «мягкие». Что это значит?
ДЕВКА: Тоже сленг. «Мягкий», то есть умеющий ментально адаптироваться, приспособить свой разум к любым новым условиям, принять их также подсознательно – отсюда и дети. И чем меньше им лет, тем лучше. Оптимальный возраст – это десять, двенадцать лет, он представляет собой результат согласования двух противоречивых требований: максимальной впитываемости и пластичности ума и умственных способностей, интеллекта. Ни у кого старше больше нет шансов на такое инстинктивное и полное понимание Чужих. В конечном счете – прибегну к немного некорректной аналогии – мы легче всего изучаем языки в детстве.
ГОСТЬ: Но… неужели вы этого не понимаете? Это дети.
ДЕВКА: Дети. И что с того? Этот период жизни человека – детство – приобрел особое, почти метафизическое значение лишь несколько сотен лет назад. Раньше, на протяжении веков и тысячелетий, дети были просто людьми небольшого роста, временно умственно отсталыми, в силу своего возраста обладающими небольшим опытом, поэтому более уязвимыми; вот и все. Их не охраняли от мира, их не обманывали, не создавали для их нужд отдельную, ложную реальность детства, они жили в той же жестокой и безжалостной реальности взрослых. Вы рассуждаете по критериям девятнадцатого века. Пуньо научил бы вас. Детство – это искусственное состояние, вызванное неестественно роскошными внешними условиями. Пройдитесь по каким-нибудь трущобам.
ГОСТЬ: Вы в это верите?
ДЕВКА: Ну, это одно из стандартных оправданий. Они сами подсунули их нам. Мы принимаем эту теорию, потому что она согласуется с практикой. И теперь мы уже ограничиваем наш набор исключительно людьми с происхождением и биографией, как у Пуньо.
ГОСТЬ: Но в действительности дело просто в том, что такие дети легче подчиняются вашей воле, да?
ДЕВКА: Отнюдь. Именно они, эти Пуньо, способны вопреки всему сохранить свою волю. Волю, позволяющую им все вытерпеть, выжить и победить нас. И вероятно, даже гордость, насколько я могу судить. Другие отказываются сотрудничать, ломаются, им все равно, или они оказываются слишком инфантильными. Кроме того, это вопрос статистики. У нас должен быть достаточно большой выбор, чтобы выбирать действительно одаренных людей. Мы не можем похищать детей у матерей. Ведь закон есть закон, и мы действуем в соответствии с ним, в полном соответствии с действующим законодательством, господин секретарь. Таким образом, такие Пуньо идеально подходят для нас. По правде говоря, мы не совсем понимаем, почему именно они… как бы сказать…
ГОСТЬ: Лучше ничего не говорите.

Сейчас

Сейчас, сейчас, сегодня, еще минута, еще мгновенье. Это произойдет. Пуньо стоит посреди Транзитного зала номер два и, закрыв глаза, видит хаос вокруг себя. Герметичная Транзитная камера, в которую его посадили, имеет стены из бронированного пластика с прозрачностью стекла, но для него это не имеет значения, как и тот факт, что ее пространство освещено ослепительно ярким светом, а остальная часть зала тонет в темноте; кого-то другого это действительно ослепило бы, но не Пуньо, не Пуньо. Он видит красные круги теплых огней, но сейчас больше сосредоточен на рентгеновских лучах, достигающих его неглаз. За пределами камеры все еще царит хаос, хотя там уже не бушуют силы, пробужденные откормышами-телекинетиками из Зала номер один. Откормыши из зала номер два безвольно полулежат в своих паучьих, качающихся креслах, широким кольцом окружающих камеру. Кресел двенадцать и столько же экстрасенсов. Все они спят, хотя никто не видит снов. Они еще моложе Пуньо, это маленькие дети, голые, худые и костлявые, с телами, деформированными, будто от страшной костной болезни, черепами, как у крупного рогатого скота, глупыми лицами – но это не болезнь, это гены, которые ответственны за повышенные экстрасенсорные способности. У кого-то из приоткрытого рта течет слюна, медсестра тут же вытирает ее подготовленным платком. Их мозг насквозь пронизан тысячами тонких ножек стеклометаллопластиковых жуков, сидящих на их головах и сросшихся с ними в симбиозе. Видениями мест, в которые откормыши усилием своего разума переносят из Камеры неживые грузы и людей, руководит суперкомпьютер Транзитной станции, он также управляет волей экстрасенсов, которые сами по себе не смогли бы определить с необходимой точностью время и место для безошибочной транслокации живого организма на расстояние тысяч световых лет; не говоря уже о том, чтобы сделать это вместе, одним внезапным актом единой воли. Компьютер хранит отмеченные наборы координат, соответствующие каждой точке в пространстве, куда он когда-либо осуществлял переброску. Он постоянно обновляет эти координаты, внося корректировки, связанные с взаимным перемещением звездных систем в двух рукавах спирали Млечного Пути и перемещением объектов внутри этих систем по их экстраполированным орбитам. В настоящий момент на мониторах операторов видны координаты Бездны Черных Туманов. И координаты Пуньо. Пуньо стоит неподвижно. Он наблюдает суету за пределами камеры. Это нормально или же откормыши опять вышли из-под контроля? Он наблюдает за Девкой, которая переговаривается, с заложенными на груди руками и сигаретой во рту, с одним из операторов, склонившимся над клавиатурой и постукивающим пальцем по сенсорному экрану. Он наблюдает за стоящими вдоль стен специалистами из отделов безопасности и технического обслуживания, готовыми действовать в случае непредвиденных ситуаций, которые эти люди всё же предвидят, поскольку всё это здесь уже не раз случалось. Он наблюдает, потому что он наблюдатель. Он боится. Он сам становится ребенком в этой Камере – всё большим ребенком по мере того, как сокращается время до переброски. Снаружи начинают мигать сигнальные лампы, продолжается обратный отсчет, спокойно проводимый неотличимым от человеческого голосом машины. Девка гасит сигарету, закуривает другую. Кто-то громко разговаривает по телефону. Кто-то, присев на корточки, копается в недрах аппарата и едва кидает взгляд на Пуньо через плечо, оскорбительно равнодушный к приближающемуся моменту его вознесения. У одного из откормышей начинается эпилептический припадок, сбегаются врачи: шприцы, компьютеры, кровь. Те, кто у стен, готовят инструменты. Техник яростно жмет ENTER. Голос компьютера завершает обратный отсчет. Пуньо кричит. У откормышей под сильно вспотевшей кожей выступают звериные жилы. Девка отводит взгляд. Пуньо кричит все громче, и это уже не крик человека. Боже, только бы… У одного из откормышей из носа и ушей брызнула кровь. Пуньо падает на пол, хватается за колени, свернувшись в позе эмбриона. Крик обрывается. И когда Девка поднимает взгляд, Камера уже пуста, Пуньо больше нет.
Декабрь 1994 – октябрь 1995 

Сердце Мрака
Лучше всего читать под музыку группы Rammstein
(Перевод Миланы Ковальковой )

Листая пожелтевшие страницы
голодный леопард в твоих глазах
и запах напалма поутру

I

Едва я ступил на ее поверхность, как меня скрутил и вывернул наизнанку приступ рвоты. Из сопл челнока шел белый дым. Паале пошатнулся и упал рядом со мной. – Какая вонь! – простонал он. – Больно. Мне пришлось силой вырвать у него эти фильтры! – Придет время, и вы привыкнете, – бросил с высоты ступенек первый пилот. Он надел очки ночного видения и закурил. Вероятно, это должно помочь, подумал я. Дым сигарет. Но сам не верил. Смрад был настолько чудовищным, что не прошло и минуты, как и у меня разболелась голова. Я отер губы и помог Юргену подняться. Слева послышался шум мотора, с каждой секундой он становился все громче. Я огляделся: серые тени среди черных теней. Взгляд охватывал пространство не далее остывающих сопл; на Клине невозможно приземлиться на одном воздушном скольжении, приходится активно маневрировать, и это была одна из нескольких причин его выбора в качестве базы, в это секретное место, зажатое между горами, можно попасть только по крутой параболе. Я сунул руку в карман куртки, вскрыл фирменную упаковку и надел новенькие очки ночного видения от фирмы Цейс. Пепельный монохром врезался в зрачки. Из подъезжающего FTM-а нам махал рукой мужчина. Я его узнал: это фон Мильце, только бородатый. За его спиной, на некотором расстоянии, маячили жестяные бараки. Джунгли начинались прямо за ними – грязными волнами дикой растительности поднимались они по склонам окрестных гор, все выше и выше, к вечной небесной полутьме Мрака.
Фон Мильце остановился, приоткрыл дверцу. Без единого слова мы заняли свои места. Водитель развернулся – затем нажал на газ, и нас едва ли не впечатало в сиденья. За нашими спинами – я увидел это в темных отражениях зеркал заднего вида – челнок начал маневр к узкому повороту в конце полосы. Фон Мильце принялся напевать себе что-то под нос, стукнул основанием ладони по рулю и, внезапно выкинув левую руку, включил радио. Радиостанция Клина передавала тяжелый франкфуртский тот, Вагнер, зачарованный в скрежете электрических гитар и рассэмплированном глубоком басе барабанов.
Мы ехали в монохромном полумраке, здесь не принято включать фары, они слишком слепят глаза под ноктостеклами, которые тут все носят. Я поинтересовался у фон Мильце, где лифты. Он показал вперед, назад, в стороны. Челнок сейчас как раз идет на Мамонт, сказал он, перекрывая голосом музыку. Эти лифты – я видел их на трехмерных планах Клина – пронзали скальный массив шахтами на более чем километровую глубину. База располагалась так глубоко под поверхностью Мрака для защиты от ядерных атак. Русские, японцы и американцы тоже разместили свои центры в катакомбах. Я поднял лицо к темному небу, ветер – наконец-то движение воздуха! – хлестнул меня по щекам грязной тряпкой. Там, над буровато-серой топью туч, невидимо кружили по постоянно меняющимся орбитам ракетные установки, наши и их; наших было четыре или пять, – конечно, если верить слухам, так как это государственная тайна и никто не знает наверняка. Ходят также разговоры о платформах с лазерными пушками и микроорбиталах с контейнерами, полными смертельно опасных бактерий, генетически нацеленных как на нас, так и на биосферу Мрака. Выше, по вытянутым эллипсоидальным кривым, кружат над планетой четыре корабля: «Адольф Гитлер», «Герман Геринг», «Власть народа» и «Восток». В полутора световых годах отсюда американский «Джордж Вашингтон» в обратном пути на Землю разминулся со своим близнецом «Франклином Д. Рузвельтом»; «Рузвельта» преследует японский «Орукина», следом за ним, в пяти световых годах проплывает гигантский «Иосиф Виссарионович Сталин» со ста восьмьюдесятью тысячами анабиозеров, и в каждом из них спит чертов коммунист. Чуть опережая корабли, мчатся к нам на электромагнитной волне сообщения и приказы с Земли. Что делать с этим «Сталиным»? Сбить до того, как он выйдет на стационарную орбиту? А это неизбежная война. Черт возьми, война и так идет. Вся эта гонка на Мрак не имеет ни малейшего смысла, Рейху здесь ничего не светит, он только все глубже погружается в бездну бюджетного дефицита. Но это политика, логика с ней бессильна; мы позволили втянуть себя в клинч взаимной идеологической пропаганды, теперь же уход с Мрака немыслим ни для одной из держав. Космос поглощает миллиард за миллиардом. Если бы не тучи (Майн Готт, если бы не тучи!..), я бы увидел огонек «Геринга», медленно скользящий меж чужих звезд. Я пробыл в этом огоньке холодную бесконечность, он вырвал из моей биографии кусок истории, целые годы даже по релятивизированным путевым часам: информация о прошлом опередила меня, и когда нас разбудили в заключительной фазе торможения, я отстал на несколько политических революций; до сих пор то и дело попадаю впросак. Представляю, какое перевоспитание ожидает после пробуждения красных пионеров со «Сталина», настоящая промывка мозгов, ведь через месяц после их засыпания путчисты НКВД сместили из Кремля Грузлова и его команду, в безвоздушном пространстве уже плывут новые учебники истории СССР. Этот огонек, который я не вижу, «Герман Геринг»… Я хотел его разглядеть из челнока, но, разумеется, у меня не вышло, мне знакомы только цифферрехненмашинные симуляции, макеты в небольшом масштабе, снимки с орбиты Земли. Я никому не говорил: он прекрасен. Эстетика полукилометровой конструкции из металлов, пластмасс и черт знает чего еще очаровала меня с первого взгляда. У кораблей женская душа, даже у космических, даже у внеатмосферных, не предназначенных для посадки на поверхность планет, они не сведены аэродинамикой до формы скругленных стрел, конусов, дельтоидов, их очертания не ограничены законами газов, «Геринг» лучший тому пример, космический собор Гауди, да, да, у меня именно такая ассоциация, если бы Гауди проектировал космические корабли, он сотворил бы нечто подобное – цветок из черных металлов, ажурная стрельчатость псевдоготики, тяжелый и вместе с тем легкий, невесомый, миллионы тонн массы покоя, хотя издалека видны только ангельские крылья, сложенные и раскинутые, хребты вымерших левиафанов, арочные ребра, асимметричный вихрь реактивного навеса, кривая кадильница аннигиляционного огня; у кораблей женская душа, неслучайно англичане всегда обращались к ним в женском роде.
Лифты. Мы уже заехали в этот железный ангар, когда в нескольких десятках метров земля ушла вниз и из прямоугольной могильной ямы показался черный «Визель» с крестами Люфтваффе на непропорциональных стабилизаторах и крыльях. «Визель» принадлежал к серии, которую «Мессершмитт» выпустил по специальному заказу АстроКорпс, на это указывали исходная форма крыла с изменяемой геометрией и выступающие дополнительные топливные баки. И пока за нами не закрылись ворота ангара, я успел увидеть запуск турбин в истребителе, грязный поток воздуха, вырвавшийся из-под него, вихри теней; на кривых столбах воздушных потоков машина неуверенно приподнялась на пять, восемь, десять метров, затем пилот запустил главные двигатели, и «Визель», толкаемый конусом отвратительно белого огня, ринулся в крупнозернистый монохром вечно затянутого тучами неба Мрака, в крутом развороте рассекая пространство над уже спускающимся на платформе мегалифта челноком; из челнока только серый стабилизатор торчал над землей. Но ворота ангара захлопнулись, и мы тоже начали спуск. Зажглись лампы, размещенные на полу лифта по краям, высокие тени выплеснулись на убегающие вверх стены. Фон Мильце заглушил двигатель, вышел, потянулся, плюхнулся на пол у задней шины, вынул сигарету, закурил. Я присел рядом. Мы сняли очки ночного видения. Юрген возился с радио, потерявшим волну. Фон Мильце угостил меня «Гарваром». Здесь тоже воняло, но уже не так, как на поверхности. Я высказался об этом запахе, говорил сквозь ладонь, приложенную вместе с сигаретой к губам, тихо и невнятно; фон Мильце понимающе кивал головой. Это одна сплошная куча навоза, сказал он. Биологический ускоритель. Вы видели снимки Адских Огней? – риторически спросил он. Я видел, видел. Самовоспламеняющиеся метановые гейзеры – испарения джунглей, всплывающие на поверхность биогрязи огромными пузырями, – освещают вечную ночь планеты длинными стягами бурого пламени. Как газовые факелы на океанских платформах. Океан джунглей Мрака местами смолисто-черный, его флора не может позволить себе в фотосинтезе потерять хотя бы квант энергии. Мы сидим здесь уже второе десятилетие, бормотал фон Мильце, и до сих пор открываем всё новые виды, и какие! – возьмите хотя бы стратопауков, перелетающих от вулкана к вулкану; а в лесах еще хуже. В лесах всегда хуже, там желтые глаза в горячей темноте. Уже мало осталось У-меншей в Склепе. На «Геринге» их тоже прилетело всего около сотни; а на сколько их хватит, на пять лет? Просто слезы. Может быть, нам стоит открыть здесь собственную ферму. В конце концов, гидропоника на низших уровнях Клина производит все больше земного белка. Но самок мало. Впрочем, Фульке – вы его знаете, это тот дылда из СА, – Фульке не даст согласия, его подпись священна, он довел искусство толкования официальных распоряжений до уровня настоящего искусства. Понимаешь, он должен следовать указаниям, которые получит только спустя годы, он предвидит на десять шагов вперед, политический ясновидец; и какую бы ересь он публично ни произнес, кивни ему и не спрашивай, он Хранитель слова, он несет Пламя.
Лифт остановился, ворота раздвинулись. Лысый усач в костюме механика кинул на нас взгляд через плечо, справляя малую нужду в разбитое ведро, звук напоминал резку листового металла. Потолочные галогены зала загорались и гасли в случайных комбинациях. Юрген задрал голову. – Глюки Зигфрида, – пояснил фон Мильце. Зигфрид – главная административная цифферрехненмашина Клина, модель, отставшая на два поколения, но новая машина почему-то до сих пор не смонтирована, хотя детали упали с «Геринга» почти неделю назад. Двое присланных вместе с ними специалистов успели лишь разобрать до основания программное обеспечение Зигфрида. Проблема заключалась в том, что простой в работе электрогехирна был абсолютно недопустим, переход следовало осуществить как можно более плавно. Между тем оказалось, что за все годы полной изоляции Зигфрид эволюционировал здесь в своих квазисетевых структурах в некую странную, ни с чем не совместимую форму. – Псих, чокнутый, – пробормотал фон Мильце, направляясь к двери, над которой горела красная лампочка. Шлюз. Я ожидал перемены в воздухе, но если она и произошла, то к худшему: к зловонию добавилась духота. Яркое освещение вдавливало тени за края пластиковых панелей, которыми были облицованы стены коридора. Фон Мильце остановился и принялся объяснять Юргену, как ему попасть в свою комнату, поскольку не мог лично проводить его туда; фон Мильце было приказано доставить меня прямо к двери Мунди. Мунди ждет. Юргену было знакомо размещение комнат на Клине по трехмерным картам, доступным нам на «Геринге», каждого обучали архитектуре базы и географии планеты, чтобы постоянно не теряться на Мраке в первые дни после прибытия – но одно дело симуляция, а другое – бетонный лабиринт вокруг: Юрген заглядывал в коридоры, пялился на пиктограммы этажа и сектора, качал головой… Мы так его и оставили, с листком бумаги и набросанными на нем подсказками в одной руке и карманным электронным нотицбухом в другой.
– Он сказал «немедленно», и это значит «немедленно», – ворчал фон Мильце, таща меня по бесконечным коридорам, лифтам и лестницам. Людей, что мы встретили, оказалось значительно меньше, чем я ожидал, я представлял себе толчею и толпы, заполонившие Клин, очень глупо – в общей сложности нам попалось по дороге человек двадцать или чуть больше. Все они окинули меня оценивающим взглядом, безошибочно узнав нового посланца с «Геринга».
Наконец дверь. Криво прилепленная табличка: Вандельштернфюрер Октавио Мунди . Какое звание!.. Фон Мильце постучал, просунул голову внутрь, буркнул что-то себе в подбородок, толкнул меня через порог, махнул рукой, подмигнул, меланхолично улыбнулся – и проделав все это, захлопнул дверь.
Это были, вероятно, частные комнаты вандельштернфюрера, его квартира на Клине, довольно просторная, во всяком случае, скальную породу здесь пришлось изрядно пробурить. Площадь гостиной составляла не менее сотни квадратных метров, она была разделена на три яруса, на самом верхнем стоял рояль, на клавишах которого сидел черный кот. Кот окинул меня холодным взглядом и продолжил облизывать лапки. На одном из диванов лежали выпачканные в чем-то брюки, а на столике среднего яруса, между пепельницами, переполненными окурками, белели дамские трусики. В воздухе, с запахом которого и так тщетно боролся кондиционер, висело еще амбре табака и сивушного алкоголя. Даже портрет Гитлера на стене напротив входа висел наперекосяк.
Слева от меня доносился шум воды. Я напряг слух. Кажется, кто-то пел в душе. Мне даже удалось узнать по концовкам слов, которые воплями выкрикивал мужской голос, шлягер десятилетней давности; я уже собирался двинуться к источнику лирических экскламаций, но певец опередил меня – закрутил воду и замолк. Тотчас же он сам появился в гостиной, застав меня смущенным и растерянным посреди комнаты, над алтарем несвежего белья.
Он проследовал мимо, шлепая мокрыми ногами и почесывая волосатую задницу. С черной шевелюры стекала вода. Он выругался себе под нос, а заметив меня, поднял брови.
– А-а, с «Геринга», – пробормотал он. – Кто?
– Капитан Эрде, – представился я.
– А-а, точно.
Он прошел мимо меня, ковыряя пальцем в ухе, и исчез за дверью, противоположной той, что вела в ванную. За короткое время его отсутствия я наконец решился и сел в ближайшее кресло. На мне был стандартный гидрокостюм от АстроКорпс, и я понимал, что на контрасте с голым Октавио Мунди произвожу неприятное служебное впечатление, особенно на фоне раскинувшегося вокруг поля сражения. Но закинуть ногу на ногу всё же не осмелился. Скачок оказался слишком резким: еще час назад – «Геринг»; теперь – военный бордель. О Мраке ходили разные слухи, но ни один из них не соответствовал действительности. Боже мой, а мы на корабле всерьез обсуждали проблему, как отдавать честь в вакуумных шлемах!.. «Ослабление дисциплины», ну да, эвфемизм, достойный пресс-службы рейхсканцлера.
Вандельштернфюрер вернулся, все еще восхитительно голый, но уже причесанный, завернутый в большое белое полотенце с черным хакенкрейцем на плече, с сигарой в желтых зубах. Он придвинул к себе кресло и сел напротив. Сигару так и не закурил; а только кусал ее, улыбаясь мне с оттянутой губой. На вид ему было лет пятьдесят, но в действительности – сорок три. Он получил эту должность под давлением негерманского лобби: его отец был итальянцем.
– Итак, капитан Эрде.
– Да, вандельштернфюрер?
– Как там наш старый добрый Рейх? Держится?
– Как нельзя лучше, вандельштернфюрер.
Он кивнул.
– Я так и думал. Как нельзя лучше. Именно так. – Его взгляд скользнул куда-то по стене. – А как первые впечатления?
– Ну, это, безусловно, шок для всех.
– Бордель, а не военное учреждение, верно? – перебил меня Мунди.
– Но…
– Ага. Ага. – Он кивнул и уставился в стенку. – Вы знаете, сколько лет здесь проведете? – спросил он внезапно.
– Графики ротации по-прежнему зависят от планов лунной верфи, во всяком случае нас не догнала информация…
– «Адольф Гитлер» должен был отчалить еще шесть лет назад, экипаж сто семьдесят человек. Мы до сих пор не получили необходимого подтверждения. Никто из нас никогда не вернется на Землю.
– Янки своего «Джорджа Вашингтона»…
– Со скелетницей, на автопилоте. – Он перевел взгляд со стены на меня. – А почему «Сталин» тащит сюда забитое под завязку красное мясо? Это даже не колонизация – это спасательная вирусная инфекция в побеге от смерти изначального носителя. Теперь у них будет аргумент: даже полное уничтожение жизни на Земле не уничтожит наш народ! Вы понимаете, капитан? Вы понимаете, почему они не присылают нам больше Унтерменшей и запрещают их разведение? Они включили в свои расчеты посмертную победу идеологии. Теперь им выгоден даже коллапс Земли.
– Вандельштернфюрер, я не могу…
– А вы знаете, что говорит Фульке? – рассмеялся он внезапно. – Что мы должны действовать так, как будто отправителей этих приказов больше не существует. Здесь было кладбище, сначала мы хоронили наших мертвецов, но когда количество могил перевалило за двадцать, я приказал их выкопать и кремировать; отныне мы кремируем всех.
– Я не понимаю, зачем вы мне это…
– Мой дорогой капитан, я обрисовываю вам обстановку. Вы полетите в Ад. Вы полетите в Ад и похитите или убьете Дьявола, хе-хе-хе. Вы отправитесь завтра на рассвете.
– Что…?
– Вы знаете, что такое Ад?
– Да, эта пойма бассейна Тора и…
– И вы знаете, кого здесь называют Дьяволом?
– Нет.
– Ну да. Я расскажу вам одну историю.
Но тут он замолчал и вновь погрузился в созерцание стены. Я оставался неподвижен. Вы полетите в Ад и похитите или убьете Дьявола . И этот его смешок. И эти его параноидальные выводы: спасательная вирусная инфекция в побеге от смерти изначального носителя . Неужели Клин полностью захвачен предателями? Но ведь даже на «Геринге» не найдется более высокопоставленного лица с таким объемом полномочий, как у Октавио Мунди, он здесь вождь, я обязан его слушаться и повиноваться. Неужели по этой причине мне придется притворяться, будто это нормально? Молчать? Или даже поддакивать?
– А может, и нет, – решил он, переведя внезапно взгляд на мое лицо. – Всё обойдется. Довольно краткого введения. Вы осознаете стратегическое значение Ада, не так ли? Границы влияния отдельных государств на Мраке по-прежнему нечеткие, здесь трудно прийти к каким-либо обязывающим соглашениям, тем более что те, кто на Земле, упорно отказываются ратифицировать любые договоры. Если бы мы не научились как-то ладить друг с другом, давно бы пошли в ход лазеры и водородные бомбы, что мы развесили над головами. Конечно, фактор страха играет свою роль: нынешнее соотношение сил неизбежно сказывается на этих переговорах. И я не сомневаюсь, что по-прежнему немного нужно, чтобы все треснуло… Прежде всего потому, что здесь никто никому не доверяет; единственное, в чем мы можем быть уверены, – это в своем взаимном отступничестве. Вы знаете, например, что командующий американцами – еврей? Да. А Ад – это область, на которую все претендуют; там сходятся границы трех зон, а косоглазые имеют туда доступ через море. Это абсолютная пустыня. Проникновение с воздуха ничего не дает, впрочем, там почти негде приземлиться; орбитальные сканы тоже предоставляют мало данных. Отправили пешие экспедиции. Большие потери. Постепенно мы полностью перешли на У-меншей. Но и их у нас не так много. Между тем, разгорелся этот скандал с Кротовой норой Икисавы, Дурхманн нашел эти рисунки… Ну, вы еще услышите подробности от доктора Гаспа. Во всяком случае, в Аду сейчас сидит Лещинский и шлет по радио эти свои безумные манифесты, вся планета его слушает. Во-первых, у нас из-за него чудовищные неприятности, э-э-э, политического свойства; во-вторых, люди Гаспа озолотили бы меня, если бы я вытащил из Дьявола хотя бы половину того, что он знает.
– Дьявол – это и есть Лещинский?
– Да, никто уже не называет его по номеру. Впрочем, мы понятия не имели, что у проклятого У-менша вообще есть какая-то фамилия, мы думали, что он выращен на одной из скандинавских животноводческих ферм; но его приручили, поймав на последней фазе. Он называет себя графом! Майн Готт, кем он только себя не называет! Послушайте по дороге записи его передач, и у вас сложится мнение. У нас здесь нет зоопсихолога, так что трудно делать какие-либо выводы, но вряд ли кто-то будет отрицать, что он отбитый на всю голову.
Я позволил себе показать своим видом некоторую растерянность и сомнения: почесал челюсть, надул щеку.
– Похитить или убить, хмм?
Зазвонил телефон. Мунди со вздохом поднялся и подошел к старинному аппарату. Чуть приподняв трубку и держа ее над рычагом, кинул на меня взгляд поверх плеча, прикрытого белым полотенцем.
– Убрать его оттуда тоже важно, но он и правда завладел некоторыми, так сказать, тайнами. С другой стороны… Но вам лучше поговорить с доктором Гаспом, капитан.
Я уже стоял – это явно был конец аудиенции.
– Еще одно, вандельштернфюрер. Почему я?
– Вы знаете польский, капитан. Кроме того, это был просто случайный выбор, а не специальный заказ, не обольщайтесь; какая-то сторона монеты всегда должна быть снизу, и для нее нет никакого «почему». Желаю удачи.
– Хейтла!
Выходя, я успел услышать, как Мунди коротко обменялся парой фраз с программой связи, после чего перешел на русский язык. У него тут прямая линия с Подцерквией? Скорее всего. В гневе и раздражении вандельштернфюрер что-то рычал в трубку. Дверь закрылась.
Куда теперь? Я не собирался плутать здесь, как Юрген. Где вообще моя квартира? Нужно получить информацию от Зигфрида. Терминалы должны быть на каждом перекрестке. На ближайшем, однако, их не оказалось. Я схватил за плечо проходящего мимо парня в летной куртке с чуть покрытыми патиной серебряными эмблемами АстроКорпса. В ответ на вопрос он махнул рукой в левый коридор и что-то буркнул о баре. Через два шага он остановился и оглянулся. – С «Геринга»? Где девушки? – А? – Из его последующих слов я понял, что здесь уже давно все слюной изошли в ожидании нашего прибытия, так как видели список экипажа «Геринга», а в этом списке каждая третья фамилия принадлежала женщине – тогда как до сих пор соотношение полов среди жителей Клина составляло шесть к одному не в пользу женщин. – Не в нашу пользу! – фыркнул летчик, закуривая сигарету. – Когда вы наконец их высадите? – Мы только что припарковались на геостационарной…
Терминалы в баре были встроены в стойку. За прилавком металлопластиковая автоматная богиня Кали подавала безалкогольные напитки; кроме меня единственным клиентом был один возрастной мужик в потертом на локтях свитере, засыпающий над каким-то карманным романом и стаканом густого бурого сока. Я вставил карту, терминал определил пользователя. Загорелась иконка сообщений. Я открыл почту. Доктор Гасп просит как можно скорее явиться в 125A4XII. А где это? Я запросил карту. Мою квартиру от кабинета доктора Гаспа отделяли два этажа и семь поворотов – а от этого бара… Я запутался, водя пальцем по экрану. Неудивительно, что здесь такой лабиринт – комплекс Клина годами планомерно расширялся, проходческие машины с алмазными резцами рыли все новые туннели и отсеки.
Парень в свитере пукнул во сне и почесал ключицу. Восьмирукая барменша скрипела, перемещаясь вдоль стойки, размахивала своими обманчиво хрупкими конечностями, полируя прилавок. Чья это игрушка, интересно; какая-то шутка инженеров. Заказав распечатку полного плана Клина, я выбрал из открывшегося меню сок черной смородины. Машина отсчитала двести двадцать марок. Ничего бесплатно, даже для покорителей космоса. Впрочем, у сока от черной смородины был только цвет. Я собрал распечатку и двинулся к лифтам.
Часть коридоров тонула в полумраке. Несколько раз я вляпался ногой в лужи смазки, так некстати попадавшиеся мне на пути, отчего подошвы ботинок стали липнуть к полу. В динамиках, спрятанных где-то под потолком, дважды загудело, звук перешел в высокий писк. На внутренней стороне лифтовых дверей кто-то выцарапал карикатуру на канцлера Геделя, особенно бросались в глаза отвисшие уши.
Все это вместе напоминало скорее подземный лагерь на этапе ликвидации, нежели инопланетную базу Третьего Рейха. Не так, не так я ее себе представлял. Я отгонял от себя горькие мысли, однако настроение неизбежно ухудшалось с каждой минутой. В довершение ко всему холодный страх скрутил живот при воспоминании о словах Мунди. Завтра утром! В Ад! Похитить или убить! Сок бурлил в кишечнике, безвкусная жидкость секретного происхождения рвалась обратно в горло волнами горечи. А если это правда? Если действительно – до смерти?.. Мрак. Нет возврата. В этом лифте, помимо собственного запаха планеты, ощущался запах аммиака. Я прислонился спиной к холодной стене, по телу пробежала дрожь, стало влажно под комбинезоном. Тыльной стороной ладони я отер лоб: холодный пот. Сквозь зубы пробормотал бессильное проклятие. Жизнь одна, и только один раз ее можно проиграть.
Гасп надиктовывал своей цифферрехненмашине поправки к какой-то статистике. Он кинул на меня сонный взгляд поверх очков. Закутанный в темный клетчатый плед, он напоминал египетскую мумию. Торчали только руки и голова, на голове наушники, в левой руке – какие-то бумаги, а в правой – большой платок. Гасп время от времени в него сморкался. Мы обменялись любезностями, я вошел и сел на единственный свободный стул, так как на остальных – а также на столе, на полу, на полках и, насколько позволяла видеть приоткрытая дверь, в соседней комнате – лежали маленькие и большие, закрытые и открытые серые пластиковые контейнеры, где хранились образцы флоры и фауны Мрака, утопленные в кристально-прозрачных брусках твердой массы, замороженные, секционированные, распятые на сложных распорках, нарезанные на тончайшие, почти двумерные препараты, а также живые – живыми во всяком случае были два черных, как уголь, зверька, по величине и форме напоминавшие хомяков; медленными движениями шести лапок они царапали прутья клетки, помещенной в контейнер.
Гасп чихнул, сдвинул наушники (какая-то опера), дал цифферрехненмашине команду закрыть приложение, чихнул еще раз, а затем буркнул:
– Гасп.
Как я понял, это он представился.
– Эрде.
– Эх. Ух.
– Что это? U1?
– Одному Богу известно. Говорят, он посылает странные сны.
Кожаный коричневый мешок, свисавший с потолка в углу комнаты над головой доктора, беспрестанно дрожал, его поверхность слегка колыхалась, доносилось низкое жужжание на самом пределе слышимости, отчего голова человека непроизвольно клонилась к плечу. К потолку мешок крепился дюжиной щупалец, чьи плоские овальные присоски плотно прилипли к пластиковым панелям. В общих чертах он напоминал органический улей, гнездо разъяренных шершней, безуспешно ищущих выход, отверстие в коже.
– Значит, вы будете пытаться отловить Лещинского… Ну да. Когда?
– Завтра.
– Ага.
От этого «будете пытаться» меня бросило в холод. Я кашлянул.
– Вандельштернфюрер Мунди полагал, что вы собираетесь…
– Да, да. – Гасп замахал платком, словно стараясь его вытрясти. – А что вам известно?
– Ничего. – Движение моей руки с распечаткой плана Клина должно было стать жестом раздражения и презрения, но, застыв на полпути, выдало растерянность. – Я вообще… Этот Дьявол… Что это… Ведь…
– Ага.
Я опустил руку, отвел взгляд.
– У вас есть что-нибудь покрепче, чтобы прополоскать эту вонь, доктор?
– Какую вонь? А! Там, пожалуйста.
Я налил себе и ему. Самогон какой-то – но он хотя бы сжег мокроту в горле. Гаспу, чтобы опрокинуть стакан, пришлось приподняться на кушетке, приняв полусидячее положение.
– Ух!.. За успех вашей миссии! Видите ли, дело в том, что он до сих пор жив. Лещинский, Дьявол. А не должен. Не имеет права. Я даже не о микродетонаторе говорю, этот тип, должно быть, его как-то выковырял, Фульке рвал волосы на голове, мы несколько недель на полную мощность врубали активирующий сигнал, безрезультатно, ублюдок продолжал вещать. И я думаю, он действительно узнал какую-то тайну, потому что идет уже седьмой месяц, да, уже полгода пролетело – а он всё жив. И мы отправили его в Ад, как и любого У-менша, с запасом пищи на двадцать дней, чтобы он не успел добраться до американской зоны. Вы знаете, они дают У-меншам убежище, эти лицемерные янки, черт бы их побрал. В общем, недочеловекам приходится объяснять, прежде чем отпустить, что их единственный шанс выжить – это своевременно вернуться к нам, иначе они умрут с голоду. Потому что вы понимаете, что флоры и фауны Мрака и Земли несовместимы друг с другом: непараллельные эволюции, полная дивергенция, с тем же успехом они могли бы попытаться съесть пластик. Но Лещинский каким-то чудом остался жив.
– Вандельштернфюрер упоминал что-то о Кротовой норе и, кажется, о рисунках, фамилию не помню…
– Ах, да. Действительно. И это тоже. Налейте еще, пожалуйста. Благодарю. Итак, один косоглазый, Икисава, по образованию физик, выступил со следующей теорией…
И это продолжалось. Мешок гудел. В ящиках шевелились животные. Я сидел на неудобном стуле, наклонившись к харкающему и хрипящему доктору Гаспу, механически кивая на его слова, которые все меньше понимал, но при этом эйдетически запоминал; я сидел там, сжимая в потных руках пачку скомканных распечаток, глотая густую слюну и дыша через рот, Клин нависал над моей спиной массой в миллионы тонн, а я все больше сутулился.
Попрощавшись с доктором, я помчался в ближайший туалет, дважды перепутав указанную на лазерном плане цифферрехненмашины дорогу. Там меня стошнило. Я посмотрел в зеркало над умывальником, на удивление не слишком грязное. Лицо как после отравления ртутью, пот на серой коже – это какой-то местный вирус? Ведь они не отправят в Ад больного! Сжав челюсти, я услышал в ушах собственный пульс, поток горячей крови, заглушающий все остальные звуки – шшумх, шшумх-шшумх – отсчитал: сто сорок. Это плохо, Эрде, это плохо. Это какой-то заговор? Кто-то намеренно пытается тебя убить? Потому что в конце концов, как еще расценивать такую миссию, если не как приговор? – послать новобранца на второй день пребывания на планете в самую дикую ее глушь – на смерть. Вспомни: не перешел ли ты кому-то дорогу? Но кому? Мунди? Глупости. Почему? Почему? Какая-то сторона монеты всегда должна быть снизу, и для нее нет никакого «почему» . Вот именно!..
В отведенной мне квартире ждал багаж, доставленный с челнока: два метровых тюка, пять мешков, старомодный чемодан, один стандартный контейнер. А квартира состояла из двух довольно просторных комнат и санузла – все обставлено с гостиничным пренебрежением к какому-либо стилю. А что это еще, если не отель? Я захлопнул за собой дверь. Взглянул на часы – они все еще показывали время «Геринга». Я перепрограммировал их по настольному терминалу Зигфрида на шестнадцатичасовые сутки Мрака. Сколько осталось до рассвета? Меньше шести часов.
Терминал без спроса открыл ярлык почты. Два письма, одно короткое, от некоего майора Блока, с указанием адреса, по которому мне надлежало утром забрать необходимое снаряжение; другое, очень длинное, от заместителя вандельштернфюрера Фульке, настоящий трактат. Но вопреки ожиданию, в нем было мало напыщенной идеологии: Фульке очень ясно излагал политические последствия нынешней ситуации в Аду, объяснял прагматику здешнего сосуществования и мимоходом знакомил с множеством новых загадок. Я распечатал письмо и приложил к плану Клина.
Затем, беспомощно присев на кровать, снова взглянул на часы. Шесть часов, триста шестьдесят минут. А точнее, уже триста сорок четыре. Это много, я убеждал себя, это очень много, так что пока не стоит расстраиваться. Я открыл один из мешков и переоделся в темные брюки, свитер, сапоги с голенищем. Долой гидрокостюмы, скафандры, АстроКорпс, «Геринг»! У меня триста сорок четыре минуты, и я свободен.
Но тут же снова скрутило желудок. Я выпил стакан чудовищно хлорированной воды. В освещенное зеркало над краном предпочел не смотреть. Схватил бумаги и вышел. Спать? Спать не буду, сон – похититель жизни, он прогрызает дыру во времени, внезапно окажется, что уже наступил рассвет и оковы защелкнулись; поэтому я не усну, не усну, не усну!
Это был уже не ужас, это была паника с легким медным привкусом клаустрофобии. Не оглядываясь по сторонам, не поднимая глаз, опасаясь кого-либо встретить, чтобы во мне не узнали «геринговца» и не втянули в разговор, я прошмыгнул в ближайший пассажирский гиперлифт, стукнул по верхней кнопке, дверь сдвинулась, пол вдавился в ступни. Опять на часы: минута, две.
На поверхности, без оставленных очков ночного видения, накрытый полусферой мягкой тьмы. На двадцать, тридцать метров еще можно было что-то разглядеть в четвертьтенях и резких серых мазках – дальше уже только мрак. Проклятые ночные очки. В какую сторону идти к старой станции? Кажется, туда. Песок и гравий хрустели на бетоне под подошвами. Здание выросло передо мной внезапно, словно голова кита-альбиноса, вынырнувшего из-под глади нефтяного моря. В поисках главного входа я обошел станцию кругом. Если верить фон Мильце, здесь, прямо за дверью, должен стоять контейнер, заполненный очками ночного видения, уже немного поношенными. Я остановился. Затем вошел, протянул руку, выбрал, вышел. Кто-то наблюдал за мной, но я лишь удлинил шаг. Из-за трещины в левом стекле мир воспринимался с изъяном.
Мрак порвался передо мной по швам. Тучи, горы, тучи, больше почти ничего. И как будто в некой единой сцепке – после разблокировки зрения тяжелая вонь планеты ударила в ноздри с удвоенной силой. Какая мерзость. Ошеломленный этими ощущениями, я на миг забыл о страхе, а он, вернувшись, еще больше ускорил мой пульс.
Мимо проехали две машины, вскользь задел порыв спирального вихря от посадки вертолета. Однако у обрыва, куда не доходил бетон, никого не было. Тут я присел, свесив ноги в пропасть. Сапоги вдруг нагрузили меня килограммами мертвого балласта, я почти почувствовал, как они соскользнули с ног в пропасть. Обрыв – неужели я собирался прыгнуть с него? Нет; это пришло мне в голову только сейчас. И я лишь мысленно усмехнулся. Нет уж – я не самоубийца.
Часы: триста тридцать. Я умею находить места, где время замедляется, и это было одно из таких. Я не усну. Я буду сидеть и смотреть. До рассвета далеко-далеко. Но что это за рассвет? – неужели я вообще увижу солнце сквозь толстый слой этой мерзкой суспензии? Да если бы. Это Мрак.
Это правда, признаюсь, я трус. Сколько себя помню, моими спутниками всегда были страх и боязнь страха; в безнадежной борьбе с ними я шел на все более безумные шаги, безрассудные решения, устрашающие действия, смысл которых способен понять только другой столь же отчаянный человек, остальные же принимают их за свидетельство невероятной храбрости и стойкости. Именно так, перебрав все эти накаченные допингом страха самые пугающие варианты выбора, я оказался в АстроКорпсе, а затем и в составе экипажа «Геринга»: ибо это вызывало во мне величайший ужас. Я не утверждаю, что в этом присутствует хоть капля логики; но зато есть темная бездна депрессии, тысячи бессонных ночей, годы тщетного бегства от зверей разума. Они охотятся. Я их слышу. Этот вой. Горячее дыхание на моей шее. Достаточно, чтобы я хоть на мгновение перестал притворяться, – и меня схватят, разорвут. Потому у меня нет выбора, я должен двигаться вперед. А ведь мог бы без забот проводить дни в родном имении в Губернии, охотиться в одиночестве в окрестных лесах, бродить по прохладным тенистым зарослям, окутанным замшевой зеленью, погрузившись в запах нагретой подстилки… Нет, я не мог; не я.
Мне необходимо забыть о земных запахах. Отныне только вонь Мрака. Мне нужно забыть о Рембрандтовских светотенях солнечного дня в летнем лесу, отныне только черные дебри, черное небо, черный ветер. Правда, в очках ночного видения даже черный цвет приобретает краски. На первый взгляд, это всего лишь градация серого, но достаточно нескольких минут, чтобы подсознательно начать распознавать в ней цвета. К югу от плато Клина простирается болотистая Равнина Коров. Ее скрывает на высоте восьмиэтажного дома бурый ковер, сплетенный из крон грибовидных псевдодеревьев, которым над тропиком Рака покрыты все болота этого континента. В зависимости от направления, в котором дует ветер, бурая фотофильная оболочка леса светлеет или темнеет: дендрофунгусные аналоги листьев с одной стороны почти красные. Ветер, то стихая, то усиливаясь, слегка поворачивает их пластины – и вот по поверхности пущи пробегает волна насыщенного пурпура. А пуща тянется до самого горизонта, лишь на востоке высится гряда вулканов, их кровоточащие лавой склоны даже с такого расстояния пылают грязной желчью. Над вулканами поднимаются к облакам перевернутые дымные конусы полусгоревшей субстанции, выносимой в никогда не рассеивающуюся газовую мантию биосферы Мрака. Это даже не облака в земном смысле этого слова. Мантия имеет толщину в несколько километров, там бурлит другая жизнь – колонии микроорганизмов легче воздуха; вирусная взвесь в коллоидном соединении с тысячами диких смесей крупномолекулярных химических соединений, которую долгие годы глобальные течения носят в поисках добычи; и одноклеточные, освоившие фотосинтез, которые периодически возносятся на конвективных фракциях в верхние слои мантии; и гигроскопические симбиостаты – все это беспрерывно кипит там, как в горячем котле, а бурлящая поверхность варева видна обращенной, вопреки гравитации, вниз. А так меняются цвета тьмы, когда внезапно из-под морщинистого ковра загрязненного водяного пара выныривает река облачной жизни: гипотетический коричневый, сепия, порой даже темно-зеленый. А потом всё это вновь бесследно исчезает. Рядом голова другого монстра – гигантская глобула культуры радиоактивных анаэробов. За ней мелькнула короткая молния, вторая, третья, десятая. Бурлит, морщится и сплетается в водоворот темно-синяя составная часть небесного хаоса: это поляризмеры – организмы, вызывающие и поглощающие электрические разряды, – устремляются к пище, источнику энергии. Пиршество движется к вулканам, столбы дыма клонятся к западу, ветер изворачивается, дебри пылают пурпуром, где-то в их темных глубинах взрывается метановая бомба, выхлоп излишков газа возносит над дендрофунгусами вымпелы горизонтального огня; молнии тем временем уже бьют в магматические кальдеры, взрывается в столпах пепла синий фиолет, раскрученная морская звезда, окруженная эллиптической галактикой огня святого Эльма, поднимается над извергающимся конусом, отражается от молний, облака тянутся к ней щупальцем непроницаемой для взора серости, открываются небеса, и струится водопад фосфоресцирующих белых воздушных водорослей; гаснут молнии, рука серости сжимает четвертькилометрового стратопаука, спящие веками вирусы тут же просыпаются и молниеносно наступают, огни святого Эльма исчезают, серость опадает в кратер, магма брызжет над краями, а в облаках закрывается воронка вихря, и река аэрожизни, как сверхбыстрый поезд, извивается, а затем исчезает под – вернее над – поверхностью ковра из темных газов. Ветер снова меняет направление. Вместе с волной перемен над Равниной Коров мчится пара истребителей, кинжалы их реактивного пламени поджигают метановое дыхание болот, «Визели» оставляют позади себя медленно гаснущую воздушную дорогу, очерченную двойной пунктирной линией искривленных языков пламени. Под моим обрывом поет, постепенно переходя в ультразвук, невидимое, незнакомое мне животное. Я не смотрю на часы. Я не боюсь.

II

В действительности ее имя вовсе не Мрак. Законодательные акты четырех государств официально закрепили за ней другие названия, помпезность которых подчеркивает исключительное право каждого, кто ее именует. Но здесь, на ее поверхности и на ее орбите, планету называют не иначе как Мрак. Это ее имя, и такова правда.
Подобным образом обстоит дело и с местными топонимами, которые каждый выбирает по-своему усмотрению. Та река, по которой я плыл, на наших картах обозначена как Тор, а на картах янки объявлена рекой Гранта. Очень мелкая в своей заиленной, однородно бурой дельте, она раскинулась здесь от берега до берега водной ширью утекающих в море гигалитров ядовитой жидкости, шире Амазонки, – мерзко разинутая пасть континента изрыгает во всеокеан горячую взвесь чужой жизни. Я миновал спрутоподобные сплетения корней, веток, лиан, стеблей, травинок, твердых, как угольное стекло, – априори понимая, что ни корни, ни ветви, ни лианы, ни стебли, ни трава, не относятся к числу известных мне видов флоры, потому что это не Земля, это чужая планета; я провожал взглядом комья растительных останков, перекатывающихся по желтой шерсти речных волн, пока глейтшвиммер не отнес меня против течения Тора на расстояние, не позволяющее разглядеть какие-либо детали – несмотря на контактные линзы ночного видения, прочно прилипшие к глазным яблокам, как мигательные перепонки рептилий. Ноктостекла работают в ином режиме, нежели цейсовские очки ночного видения, они не обрекают на монохром и спектральные иллюзии; микрозэлверки стекол раскрашивают изображение по умолчанию, чтобы в полной темноте можно было увидеть синеву, и кармин, и селадон, золотые полоски животных, серебро водных насекомообразных.
Вертолет, с которого меня сбросили в илистую пучину Тора, тут же взмыл вверх и вернулся на радарную высоту и безопасный курс, удаляясь от джунглей Ада; вероятно, он приземлился на Клине еще до того, как я миновал первый островок на реке. На Мраке есть несколько таких спорных территорий, и Ад – одна из них, впрочем, именно этой области уделяют больше всего внимания. Во всяком случае, все знают, чего здесь можно ожидать, привычка отточена до формы железной процедуры. Стратегия сторожевого пса: «может быть, и не мое, но уж точно не твое». Широкополосные сканеры стационарных спутников, зависших четырехслойной гексагональной сетью над всей планетой, немедленно информируют штаб каждого из государств о попытке вторжения злоумышленника на «их» территорию; вспыхнут лазеры связи, пронзая облака, на сигнал ответят импульсные монолампы их могучих орбитальных собратьев, и злоумышленник за доли секунды сгорит в огненной плазме, а вместе с ним – добрый квадратный километр джунглей, мгновенно отдав в атмосферу тераджоули тепловой энергии. Небо над Адом свободно от летательных аппаратов каких-либо государств; даже пешим экспедициям приходится вести себя здесь осторожно, не выходить на открытую местность, не пользоваться легко пеленгуемыми устройствами, транслировать радиопередачи только пучками лучей и прямо вверх, к дружественным антеннам. Тойфель граф Лещинский – исключение: он вещает, будто и не думая о собственной безопасности, но явно использует какие-то хитроумные уловки, так как места трансляции безумных проповедей Лещинского выжигались уже семь раз – как видно, безрезультатно. Возможно, он просто тянет длинные кабели или оставляет передатчики с часовыми механизмами – но откуда бы он их взял, для экспедиции в глубь Ада Лещинский, как и любой другой У-менш, получил спутниковое радио для передачи рапортов, сжатых до миллисекундных шумовых пульсаций. Но Тойфель сам по себе – тайна. Впрочем, в последнее время тотальная охота на него была прекращена, по крайней мере, в части световых ударов. Его речи предпочитают внимательно слушать, ученые анализируют каждое слово. Может быть, он раскроет свои секреты.
Глейтшвиммер нес меня против течения Тора со скоростью более двадцати узлов. Изящно выточенная доска из моностекла с установленными серийными турбинными двигателями, гидродинамическим обтекателем изменяемой формы и двумя багажными отсеками скользила по поверхности вечно бурлящей воды, с гневной стойкостью проламывая всё новые валы грязного потопа и увлекая с собой меня, скрытого по пояс и прикрепленного к корпусу неэластичным ремнем комбинезона, миля за милей, через отвратительно теплые волны мутного разлива. И насколько охватывал взор, картина была одинаковой: взболтанная по всей ширине сплава гидролава воскрешала в памяти образы земных стихийных бедствий, чудовищный паводок, прокатившийся по обжитым и пустынным землям с цунами мусора, грязи и раздутых трупов животных – и я плыл через этот потоп к источнику гибели. Мрак скрывает меня, Тор маскирует меня, я в безопасности, я в безопасности… и, как ни странно, я чувствовал себя в безопасности – я был погружен в этот хаос, меня швыряло вниз, вверх и в стороны, вязкая мокрота чуждого мира окатила с ног до головы, но я избавился от страха, он сливался из меня с каждой новой милей, пройденной по руслу Тора, стекая в этот суп мерзости и бесследно теряясь в нем. Это уже свершилось, уже происходит, поэтому мне больше нечего бояться. Приговор вынесен. Аминь. Теперь каждая минута – это чудо.
После десяти часов безумного объезда разлива я вымотался, пришло время для первого ночлега. Я свернул к ближайшему островку, отключил глейтшвиммер и, выбираясь из прибрежной жижи, потащил его за собой. Островок покрывали бамбуковые губки: это переплетение тысяч очень длинных, гибких стеблей, которые вытягиваются из болота на десять, двадцать, тридцать метров вверх, а затем изгибаются, переплетаются между собой, образуя в итоге плотный войлок пористого органического вещества, непрерывно потрескивающего, раскачивающегося туда-сюда и стреляющего во все стороны спорангами в форме сюрикенов, от которых уже погибли два человека и один У-менш. Я зарылся в грязь, накрылся глейтшвиммером, высунул стержни аэратора, слизал с внутришлемной кормушки таблетку и уснул. Спал почти девять часов. Мне ничего не снилось, то есть никаких снов я не помню; мне никогда ничего не снится. Спустив скутер на воду, я двинулся дальше. И не был это ни рассвет, ни вечер, когда ложился я на свое вампирское ложе, – одна лишь тяжесть серого накрывшего меня небосклона; без ноктостекол, и сейчас и тогда, я видел бы только безлунную, беззвездную ночь. Мрак – это целая вселенная, кроме нее нет ничего.
Миновав первый ориентир (микрозэлверк передатчика, вживленный мне вместе с самим передатчиком в кость левого предплечья, сообщил об этом хриплым басом майора Блока), я записал и отправил через антенну глейтшвиммера доклад, состоящий фактически из одной фразы: «Все по плану». Неужели на Клине с нетерпением ждали каждого моего слова? Мне легче было представить, как Мунди и Гасп, узнав о моей смерти, пожимают плечами, после чего отправляют в Ад очередного наивного парня с «Геринга». Им важна информация, тайны Лещинского, – а как еще к ним подобраться? Можно только рассчитывать на болтливость отшельника. Или просто похитить и придушить. Убить? Чтобы не допустить перехвата его секретов противником? Так сказал Мунди, но Гасп даже слышать об этом не хотел. Но то, что Фульке писал о торге… Здесь ничего не ясно до конца. Подозрения, подозрения… Блок запнулся и пробормотал, что у нас есть свой человек среди русских. Была ли в донесениях этого предателя информация о других посланниках – американских, японских, русских, – направленных в Ад с полномочиями вести переговоры с Тойфелем? Казалось бы, первое, что должен был сделать Лещинский, избавившись от детонатора, – это сбежать к янки. Но нет. Он не хочет. Он застрял в этих джунглях. А что те ему предлагали? Свободу, конечно, свободу на Мраке. Что еще? В принципе здесь мало что можно предложить. Неизвестно, сколько их ушло; Фульке утверждает, что никто не вернулся. Последовательность событий, вероятно, была такая: передачи Дьявола – охота лазерами – давление ученых – конец охоты – первые эмиссары. Может быть, даже кто-то пытался связаться с ним по открытому каналу, на волне Лещинского. Все безрезультатно. Вряд ли я был первым отправленным к нему эмиссаром из Клина, наверняка передо мной были другие, возможно, даже целая карательная экспедиция, кто знает, – а когда сообразили, что это не работает, придумали эту комбинацию с известным им только по фамилии и личным данным геринговцем в главной роли. Они и впрямь рассчитывают, что это прокатит? Майн Готт, это ловушка в ловушке, тройной маневр, ведь Блок мог вживить в меня и самодетонирующую микробомбу, нет никакой возможности проверить это – вандельштернфюрер, не считаясь с Гаспом, превратил меня в самонаводящийся снаряд – я иду на смерть – я уже мертв – я должен притворяться беглым У-меншем, впрочем, почему притворяться, чем я, в сущности, отличаюсь от него – я недочеловек – я недочеловек – я мертв. Да. Да. Страха больше нет.
– Зеленая линия, – прошептал мне Блок, и я пристал к левому берегу Тора. Конец первого, относительно легкого этапа путешествия, здесь начинается зона кровавых тотемов, пора повернуть на север. Я снял шлем, стянул скафандр. Под ним у меня был полевой комбинезон У-меншей. Теперь нужно бросить и закопать все, что может меня разоблачить: то есть сначала сам глейтшвиммер, потом скафандр, сверхнормативные запасы провизии, запасную спутниковую антенну… Я смогу вернуться к ним, если первая вылазка не даст результата. Я отправил еще один рапорт. Отныне с этим будет хуже: передатчик, который я забираю – потому что мне придется все-таки его взять, – замаскирован под обычную металлическую миску, из нее можно есть растворенные в кипяченой и отфильтрованной воде концентраты без вреда для электроники. Передачи будут происходить во время приема пищи, а «ловить спутник» я буду вручную, с помощью микрозэльверка… Я уже представляю как – даже в исполнении Блока это выглядело совершенно по-идиотски. Операция все больше напоминает черную комедию.
Я вступил в Ад. Ад замкнулся позади меня и надо мной. Окружающая чернота мгновенно сгустилась до состояния жирных чернил. Ноктостекла усилили искусственную контрастность, ускорили реинтерпретационные расчеты, уже в процессе восприятия на моих зрачках образы предметов облеклись в новые цвета и новую фактуру полутени: камень в дерево, дерево в камень; потом я подхожу, прикасаюсь, и это оказывается животное. Здесь есть звери, Мрак полон живых существ, животных и растений, и бог знает чего еще. Представьте себе земную эволюционную шкалу фауны, говорил доктор Гасп, затем разбейте ее, осколки размножьте в тысячу раз, смешайте, четверть откиньте, четверть переверните – и вы получите картину хаоса, царящего в животном мире Мрака. С флорой немногим лучше, но все равно видов здесь на один квадратный километр столько же, сколько и во всей Евразии. А ведь Мрак намного моложе Земли. Возможно, это вызвано большим эволюционным давлением, ведь не всегда картина была такой, не всегда Мрак был Мраком, окружающая среда здесь очень изменчива, потому что переменчива сама звезда Мрака, это невидимое отсюда солнце, чертовски неустойчивое, теперь оно переживает фазу максимально сильного излучения, но бывали такие эпохи в миллионы лет, когда оно оставалось прохладным, и тогда здесь царил Ледниковый период в квадрате, небо было абсолютно чистым, атмосфера скошена, за терминатором ее можно было собирать пригоршнями с промерзшей земли. Вероятно, были периоды еще большей жары, когда газовая оболочка выполняла функцию высокоальбедной планетарной защитной пленки. Однако избегайте прямых ассоциаций с Венерой; это не Венера. Избегайте любых прямых ассоциаций с чем бы то ни было. Сам факт выживания биосферы Мрака доказывает необычность, оригинальность функционирующих здесь эволюционных механизмов. Продолжая лекцию, доктор Гасп де-факто признавался в собственном незнании: биологи Мрака все еще находились на стадии составления карт своего невежества. На Земле и позднее на «Геринге» я изучал всю передаваемую информацию, учился распознавать инопланетные виды растений и животных, прежде всего опасные, – и теперь с трудом называл каждого сотого. Меня окружают непроходимые джунгли тайны. Деревья? Какие там деревья, эти грибовидные выросты, состоящие из десятка симбионтов, сверху они покрыты фотофильной тканью растительного симбионта, нижние части образуют конгломераты сосуществующих растений и животных, на сегодняшний день классифицировано около тысячи их видов, а их несравнимо больше, трудно встретить дважды одну и ту же комбинацию, почти каждый дендрофунгус является уникальным, единственным в природе суперорганизмом. Я обходил их на безопасном расстоянии, стараясь не приближаться ни к одному из «стволов», хотя, по правде говоря, единственным показателем безопасности сохраняемой дистанции был факт, что я все еще жив. Некоторые «деревья» пожирают неосторожных. Некоторые переваривают их еще до того, как съедят. Некоторые выстреливают в них спорами. Я смотрел разные фильмы; запущенные под выбранные экземпляры У-менши гибли так или иначе, всегда эффектно, для предостережения будущим исследователям. Войдя в эту аллею смерти – встав на темную извилистую тропу, проложенную природой между землями, занятыми корневыми системами отдельных «деревьев», – я почувствовал, что окончательно, безвозвратно освобождаюсь от всякого страха. Джунгли Ада уже стольких убили до меня. Какие у меня шансы. Их нет, почти нет. И теперь я свободен. Нога коснулась мягкой земли, я отдышался, по потной коже пробежала волна холода. И я пошел, все быстрее и быстрее, не оглядываясь. Сначала именно так: «безопасно», по многократно петляющей широкими дугами траектории, проложенной между «стволами». Ничто не нападало на меня. Я наклонился к огромному дендрофунгу, вошел в паутину грибниц, разодрал кисею насекомоядных мембран, коснулся горячего тела. Оно пульсировало. Я прижал ухо. Бум-бу-лубум, бум-бу-лубум. Сердце? Эти «деревья» не имеют сердец, нет в них вместо соков никакого кровотока, может, даже и соков нет… какие соки, зачем все эти аналогии, они ведь, по сути, не деревья, забудь. Что-то высунулось из кожи организма, меняющей оттенки черноты, – сотый симбионт, парализующие щупальца, жала смерти, листья-не-листья – коснулись моего лица – я не двигался – коснулись моих век – я не моргнул – коснулись моих губ – я укусил. Ничего не случилось. У него не было вкуса. Как бумага. Я выплюнул. Достал нож и вонзил его в «дерево». Что-то потекло. Послышалось шипение. Я ударил снова. Рах-рах-рах, холодная ярость, даже одышка. Клинок в густой жидкости. Сильно пахнет. «Дерево» молчит. Вытираю и прячу лезвие, смола на перчатках, протираю перчатки, продолжает пахнуть; все ароматы Аравии… Я жив, поэтому возвращаюсь на тропу, которую мне больше не нужно называть безопасной. Свободный – без страха – отчаявшийся. И я иду, иду, соборы тьмы кружат вокруг меня, мимо проплывают уходящие в небо столпы, нависшие тенью аркады, облака плесени-не-плесени, висящие под куполом, серые сети, рассекающие вибрирующими полотнами просторы огромных нефов, готика живых ветвей, борющихся с соседними за доступ к остаткам солнечного света для своих светопоглощающих симбионтов, поднимающихся в монотонную тьму покрова крон и сбитых в плотную массу; барокко штор, качающих наверх воду, желеобразные оборки, земные змеелианы… Но в реальности в картине нет той статичности, которую подразумевают медленные слова, – сейчас я расскажу о животных, о животных, которые здесь повсюду. Эти мелкие, едва заметные, по привычке именуемые насекомыми, насекомоидами, членистоногими – кружат здесь огромными облаками, лавируя между стволами, поднимаясь и опускаясь, ускоряясь внезапным порывом и снова замедляясь, а затем почти неподвижно зависая; а этих облаков в поле моего зрения всегда несколько, они обходят друг друга, не смешиваясь, это напоминает танец, запущенный неуловимо для взгляда симулятор бури. Насекомые в воздухе, насекомые на земле, насекомые на мне. Стряхиваю, оглядываюсь, выискиваю, давлю – а потом замечаю, что они снова ползут. В джунглях так всегда, дикость мира силой вгрызается в тело и в разум, это больно. Когда я пинком переворачиваю камень, появляется изнанка жизни, в которой тоже есть свое движение: взрыв гнили, эксплозия тлена, пар вырывается из разорванных коконов, в которых черви хранят свою органическую добычу, и полчища мерзости веером расползаются из-под моих ног в поисках нового логова тьмы. А ведь здесь есть и своя красота, ее можно отыскать везде, если ты достаточно голоден. Ведь есть и животные побольше, те, что роют землю, ползают, прыгают и летают, величиной с крота, с собаку, с лошадь. Разумеется, они не кроты, не собаки и не лошади. Большинство из них не имеет глаз, но те, у кого они есть, обращают взгляды ко мне, когда я прохожу мимо, и микроцифферрехненмашина ноктостекол встраивает в их мнимые глазницы радугу отраженного четвертьсвета, и так безостановочно стреляют в меня из чащи отливающие холодом цехины. Возможно, я бы испугался, если бы не смерть. Всё-таки это настоящая тропа страха. В какую бы сторону ни свернул, я не вырвусь из-под голодных взглядов неназванных хищников. И еще хуже их слепота. Безглазые пищеварительные мешки размером с медведя свисают с ветвей в десятке метров над головой, готовые упасть и поглотить распознанную неведомым чувством добычу. Псевдолярвы длиной с анаконду скользят по тропинкам лесного зверья на своих бесчисленных ножках – но стоит мне приблизиться на два метра, как они замирают. Я отступлю – они двинутся дальше. Не видно головы, не видно ни конца, ни начала, только толстый бледный шнур, преграждающий проход. Я перепрыгиваю. Это не убило меня. Обезьяноподобные насекомоглазые шестилапы стрекочут в дебрях и на растянутых между дендрофунгусами гидродренажных сетях. Я видел их в энциклопедии Мрака под заголовком «хорусы». Разве что у здешних атрофированы крылья и муфлоноподобные рога. Мало что соответствует энциклопедическим классификациям, меня все время что-то поражает. Вот неожиданный дождь сухой земли из «дупла», внезапно разверзшегося в стволе грибодерева; а эти звуки флейты Пана, кажется, раздаются прямо над моей головой; вот уже наевшийся пищеварительный мешок поднимается на высоту верхних ветвей стайкой нетопыреподобных зверьков с пронзительно человеческими глазами; а каковы повадки этого стада шестиногих кабанов, которые окружили меня плотным кольцом и принялись, громко сопя, тереться о мои ноги. Я окрестил их кабанами из-за особенностей строения их тела, которое не сужаясь переходило в массивную голову; но отойдя от них на безопасное расстояние, я увидел, как они один за другим взбираются на вертикальный ствол дендрофунгуса. По-видимому, их ноги заканчивались не копытами, а длинными когтями.
Я устроил себе ночлег в люльке корней могучего «дерева» и уснул без химической поддержки. Мне приснилось… Впрочем, нет, потому что, когда я проснулся, меня преследовала пустота. За эти несколько часов мое ложе обросло полупрозрачной мембраной. Я перерезал ее ножом. Она вскрикнула. Я встал. Мембрана резко разбежалась в стороны. Движимый дурным предчувствием, я достал из рюкзака металлическое зеркало и заглянул в него. Вся открытая поверхность кожи, включая лицо, обрастала чем-то вроде короткошерстного меха, нежного мха медового цвета, если ноктостекла не лгали. Я сбрил мох бритвой. Он пока не отрастал. Я растворил в миске завтрак и принялся задумчиво его пережевывать; повернув механическим движением миску к нашептанной майором Блоком точке на вдвойне закрытом небосклоне Мрака, отправил скупой рапорт об отсутствии контакта. Через полчаса увидел первый тотем.
Это был почти человеческий череп, надетый на вбитый в ствол дендрофунгуса кол. Его закрепили на уровне моей головы, и я мог с ним обменяться столь же ничего не понимающим, пустым взглядом. Череп до боли напоминал кость Homo sapiens , я даже пересчитал зубы. Неужели так заканчивали переговорщики, эмиссары Клина и других баз? Теория Гаспа о том, что именно Тойфель мастерит эти пугала, на фоне такого турпистского народного творчества показалась вполне правдоподобной. На виски черепа были нанесены каким-то бурым густым соком тугие спирали; с нижней челюсти свисали пучки пересохшей травы с нанизанными на них костяшками пальцев, тоже явно человеческих. Итак, Лещинский… Хотя, по правде говоря, здесь немного нарушалась хронология; когда были зарегистрированы первые тотемы, по ним еще били с орбитальных лазеров – но были ли этими тотемами и черепа? И когда, собственно, начались первые посольства? Потому что Тойфель сидит здесь уже почти четыре года Мрака. Сначала были эти картины, дадаистские богомазы, намалеванные белой и красной глиной на камнях и стволах. Гасп показал мне их фотографии. Дурхманн, который первым наткнулся на них, настаивал по праву первооткрывателя, что это творения некоего местного неопознанного разума. Но Дурхманн был всего лишь пилотом, и ученая братия дружно высмеивала его – до момента утечки из лагеря японцев. У тех где-то на орбите был искусственный интеллект третьего поколения, и досыта накормленная данными машина сообщила им, что по крайней мере дюжину образцов фауны, пойманных на окраинах Ада, никоим образом невозможно подогнать под эволюционные диаграммы биосферы Мрака. Икисава-сан, между прочим, физик, очень консервативный в своих взглядах, выступил с гипотезой об эпизодических связях Ада с другими экосистемами. В переводе на простой язык это означало допущение существования каких-то над-, под– или около– пространственных врат, через которые попадают в Ад (откуда? – возможно, с других планет) элементы их биосфер. Связи не могут быть постоянными, ибо такой вариант означал бы де-факто объединение и унификацию смешанных биосистем, что исключало бы замеченные эволюционные расхождения; но, с другой стороны, не должны быть и слишком редкими, ведь отловленные экземпляры каким-то образом выжили в Аду. Гипотезе не угрожала бритва Оккама, потому что она объясняла и факт выживания в этой среде Лещинского: он, видимо, знал расположение подходящих врат и не был обречен питаться белками Мрака, которые его организм не способен переварить. В этой модели пространство-время Ада представлялось настоящей кротовой норой, полной невидимых туннелей, ведущих в тайные места назначения. «Нет цены, которую нельзя было бы заплатить за контроль над этой областью», – писал Фульке в письме ко мне. (Не была ли это просто копия письма, которое он отправлял и моему предшественнику, и предшественнику предшественника?..) «Вполне возможно, что этот У-менш является ключом к лебеншрауму, распространяющемуся по всей галактике. Однако если это не так и есть другое объяснение, тогда не в интересах Рейха публично фальсифицировать теорию Икисавы». Я поручил микроцифферрехненмашине скачать с ноктостекол изображение тотема и прикрепил его к ближайшему рапорту, после чего двинулся дальше.
Мое тело и разум постепенно уставали от джунглей, подобно тому, как устают от постоянного давления самые твердые материалы; непрерывный поток стимулов заглушал и притуплял чувства. Существует предельное количество свежих ощущений, которые человек способен в единицу времени поглотить, после чего ему уже начинает не хватать места. Что-то там мелькало на границе восприятия, перебегали дорогу какие-то раскоряченные уроды, внезапные извержения звуков из окрестных зарослей заглушали мысли – я даже не поворачивал головы. А вместе с усталостью вернулся страх. Это мой единственный шанс побега, только на него я могу рассчитывать, в бесконечной тоске, в полной растерянности, в одиночестве – страх меня не подведет. Ассоциации, выработанные многолетней привычкой, сами прекрасно знают, в какую сторону бежать. Карту синаптических автобанов не изменить. Наконец я ощутил потребность остановиться, упереться руками в колени, глубоко вдохнуть воздух Ада, смердящий аммиаком, метаном и сероводородом. Ты мертв, помнишь, ты уже мертв, ты умер в тот момент, когда покинул палубу вертолета.
Поэтому я двигался вперед, ведомый мрачным голосом майора Блока, всё глубже в Ад, глубже в смерть, к таинственному Тойфелю. Мне встретились и другие тотемы и рисунки, всего три черепа, я готов поклясться, что человеческие. Впрочем, их создатели не оставили ни малейшего следа. Это абсолютно точно не местный разум, уверяли в один голос Фульке и Гасп, ему просто нет места в эволюционных схемах Мрака, даже принимая во внимание значительную степень нашего незнания и хаотичность происходящих здесь процессов; с тем же успехом можно было бы ожидать внезапной мутации от хомяка до шимпанзе, не хватает добрых нескольких десятков ступеней, и, во всяком случае, ни с одним из них мы до сих пор не сталкивались, вероятностность против разума. Если не Лещинский, то что остается? Только Кротовая нора Икисавы и какие-то инопланетные злоумышленники. В самом деле, мне было трудно во что-то подобное поверить, я был готов скорее позволить воображению представить безумного Тойфеля, графа Лещинского, который бегает туда-сюда по Аду и насаживает на колышки разделанные черепа убитых переговорщиков. Такая картина рисовалась мне с тем большей легкостью, что перед сном и иногда во время переходов я прослушивал записи речей У-менша. Он сказал: – Я буду королем. Я вас втопчу в грязь. Я смету вас с лица Мрака, смету с лица Земли, ваша дьявольская раса исчезнет навсегда, не выживет ни капля проклятой крови. Армии уже готовятся. От моей руки, от моей мести погибнет каждый из вас; воскреснут замученные, вернется волна несправедливости. Небо будет черным, и вы не увидите утра. Мрак пойдет со мной. – И он сказал: – Ибо Аз есмь Бог мира сего, моя тьма пульсирует в самых отдаленных его уголках. Я посылаю чуму на ваши поля. – И в течение двух недель после этого заявления скрытые глубоко под поверхностью планеты фермы, где выращивают усваиваемое человеком зерно и разводят на убой земных животных, пали от странной заразы; все, всех четырех государств. И он сказал: – Вы боитесь? Бойтесь; пусть страх проедает вас до костей. Вы придете на коленях, вы придете, умоляя, чтобы я сделал вас моими рабами, защелкнул ошейники на загривках. Да не познаете вы до самой смерти блаженства спокойного сна. И тогда я начну причинять вам боль; и научу вас благодарить за нее и молить о большей боли; научу вас воистину жаждать страданий. Вы будете упрашивать для себя еще больших унижений… – Голос у него был особенно визгливый, что-то там чавкало и скрипело глубоко в его гортани, когда он выплевывал в эфир слова, как густую мокроту, и они так же скапливались в головах слушателей: магмой холодных плевков. На Клине я рассматривал его фотографию: темные глаза, еще более темные под свесами надбровных дуг, угловатый, покрытый какими-то бугорками и продольными утолщениями череп, плотно обтянутый кожей нездорового оттенка с предписанной короткой щетиной волос неизвестного цвета. Криво сросшийся носище, как у боксера, выдвинутая вперед челюсть. Равнодушное лицо ничего не выражает, но все же кажется, что Лещинский смотрит с этой картины с такой враждебностью, что вы сами начинаете искать в себе вину и признаете правоту его ненависти. И это великая мощь. Удивительно, что его не отправили за один только вид на трансплатационную бойню, а запихнули в «Адольфа Гитлера». Очевидный недочет в программе отбора.
В конце четвертого дня похода – хотя «день» в тот момент не означал даже цикла «активность/сон», ибо я расстался с часами Берлина, «Геринга», Клина и Мрака навсегда; когда отсутствуют периодические изменения в окружающей среде, организм вскоре забывает о священных законах, усталость чертит границы дня и ночи – поэтому условным вечером четвертого дня похода через Ад я увидел прибитый к дендрофунгусу полутораметровым копьем с каменным наконечником, обгрызенный до желтых костей труп демона. Только черные лоскуты сгнившей кожи и узлы сухожилий свисали с изогнутого влево скелета. И серые перепонки его могучих крыльев, двойные шатры непрозрачной органической материи, растянутой на длинных тонких костях четвертой пары конечностей. Нижняя пара опирается на широкие копыта, средняя заканчивается трехпалыми ладонями, а из верхней, крепившейся к телу над связками крыльев, торчат тигриные когти с клочьями красной плоти на них. Сам череп демона выглядит совершенно козлиным, даже похожие рога торчат из него. Монстр, вероятно, был в полтора раза выше человека, копье пробило его между первым и вторым позвонками, теперь он криво нависает надо мной, словно подвешенная под куполом музея модель динозавра. Ничего, хотя бы примерно напоминавшего это чудище, не нашлось в базах данных Клина, это существо не укладывалось в рамки каких-либо эволюционных схем, если рассуждать здраво, оно вообще не имело права существовать, своей абсурдной гибридностью напоминало фантазии пьяного демиурга, который слепил новую жизнь из дюжины случайно выбранных частей различных животных. Ибо аз есмь Бог мира сего… Ну так объявись наконец! Тучи насекомых кружили вокруг гигантского трупа спиральными ореолами. Я велел микроцифферехненмашине записать изображение и отвернулся от дендрофунгуса, чтобы двинуться дальше. И тут заметил, что в эти несколько минут восхищения иконой смерти, тлена и всесильной энтропии меня взяли в плен.
Они стояли вокруг меня и грибодерева безмолвным полукругом, серые фигуры во мраке Мрака, тишина между ними, как невидимая нейронная связь; и сжимали в своих пятипалых руках кремневые копья, все направленные наточенным острием в мою сторону, девять, десять, двенадцать; и они пронзали меня насквозь взглядами человеческих глаз с человеческих лиц, а узкие губы обнажали щербатые челюсти, резцы, клыки, коренные зубы, абсолютно человеческие, – третьи же пары конечностей, хрупких трехпалых рук, бесполезно свисали вдоль туловищ, короткие хвосты бились о ягодицы, а серо-пепельная шерсть стояла дыбом над глазницами и расходилась быстрыми волнами по плечам и спинам. Среди них были и самцы, у которых с впалого подбрюшья свисали очень черные пенисы, и самки с четырьмя опавшими сосцами, все до одной беременные. Они стояли неподвижно, и длинные цепкие пальцы их ног ритмично сгибались и выпрямлялись, нервно зарываясь в жирную почву. Их дыхание тихо посвистывало в широких ноздрях.
Я бесшумно пошевелил губами, управляя открытием программы непрерывной записи изображения. Был абсолютно спокоен, страх укрылся где-то далеко за горизонтом. Я полез в карман куртки за фонариком. На это движение кто-то из копьеносцев харкнул и заговорил на ломаном польском языке: – Идзёш снами.
Я пошел.

III

Ее дети обременены одним и тем же пороком: жизнь здесь превалирует над логикой, эстетикой и необходимостью. Каждое создание – как сумма семи существ – чудовища избытка лебеншпирале. Я шел послушно, монстр передо мной, монстр позади меня, остальные мелькали где-то тенями джунглей, я не слышал ни малейшего шороха. Они молчали – в то время как Ад ревел со всех сторон своей обычной какофонией непрекращающейся борьбы сильных против слабых. Я понял, что столь совершенные следопыты могли регулярно подходить ко мне от самого Тора, и я не заметил бы, не услышал бы даже самого неловкого из них; возможно, за мной следили с момента захоронения глейтшвиммера вместе со снаряжением – в таком случае я пропал. В этих рассуждениях я сделал два шага назад: здесь, словно подкожная заноза, было априори заложено, что это слуги Тойфеля, эти уроды, что именно по его приказу они похитили меня и ведут теперь через джунгли в неизвестность. Но разве это предположение не имеет оснований? На каком языке они говорили? На польском. Кто знает польский? Лишь немногие У-менши (и я). А какой еще У-менш гуляет по Аду? Лещинский. То есть все сводится к одному. Действительно, он, он здесь король.
Взгляд на часы: час, два, четыре, семь; я падал с ног. Местность становилась все более топкой, заметно уходя под гору, мы спускались в какие-то низинные болота, дендрофунгусы росли здесь гораздо плотнее, их стволы были тоньше и корявее, ниже свисали кроны. Насколько это было возможно, становилось еще темнее, контрастность ноктостекол высасывала из пейзажа последние кванты света, задержка интерпретации микрозэлверков увеличивалась, что даже мешало ориентироваться в окружающих формах, валуны, опрокинутые грибодеревья, отделенные от сверхорганизмов звериные ветви, огромные водные паутины – внезапно выскакивали на меня всего на расстоянии двух шагов, прежде упакованные в тень в облике мягких облаков, парящего тумана, размытых контуров. Неужели мои проводники справлялись с темнотой намного лучше меня? Их глаза – такие человеческие… Тогда какой орган чувств вел их через всё сгущающуюся чащу Ада? Мы шли и шли, метановые выделения, вырывающиеся из бурлящих под нашими ногами грязевых топей – буэхт, мссспх, шплюх, – образовывали в воздухе миазматическую взвесь, от которой уже через четверть часа у меня кружилась голова, тупая боль разрывала виски, стук отравленной Мраком крови мешал собраться с мыслями, меня начали сбивать с толку отрывочные видения, мерцавшие быстрее микрозэлверков, какие-то лица-не-лица, бледные нечеловеческие обличья, формы интригующие и чудовищные, мелкие огоньки, разбросанные по периферии поля зрения… Они двигаются, танцуют… – Идь, идь. – Я иду, но уже не знаю куда, не чувствую земли под ногами, не слышу джунглей, даже этот неумолимый запах Мрака отступил от меня на время тишины. Голубой омут сомкнулся надо мной.
Вращение вихря холодного воздуха вывело меня из теплой колыбели бессознательного состояния. Холод твердых камней пронизывал одежду, текла приятная дрожь по спине и плечам. Я поперхнулся, что-то заползло мне в горло. В чисто физиологическом рефлексе я сел, согнулся пополам и болезненно закашлял в пространство. Отхаркнул, мне на бедро выпал длинный жук, он еще шевелил дюжиной конечностей. Я стряхнул его, раздавил. По неровному полу из необработанных валунов разбежались несколько менее смелых собратьев насекомообразного гада. Помещение обманчиво напоминало средневековую камеру. Я встал, расправил руки. Два метра на два на два. Нет окон. Но, думаю, это дверь… При полном отсутствии света даже ноктостекла показывали весьма условную картинку – у них, к сожалению, не было инфракрасной опции. А это была все-таки дверь или, по крайней мере, выполнявший ее роль кусок дерева, висевший на оплетке из волокнистых стеблей какой-то травы. От толчка доска отклонилась с легким скрипом. Стало светлее, микрозэльверки стекол ускорились, тени превратились в четко очерченные фигуры. Это был зал, с одной стороны широко открытый в Ад. У стены, напротив каменного крыльца, стоял сколоченный из обломков грибодерева стол, следом я заметил и стул, а в дальнем углу – нечто вроде сенника с двумя скомканными одеялами. На столе лежал лом электроники, рядом металлический поднос с, как я уже догадался, остатками еды. Своего рюкзака я нигде не видел. Хотел подойти к столу, взглянуть на эту разбитую электронику, но ноги подкосились подо мной, пришлось присесть у стены, у меня перехватило дыхание, пот выступил на лбу. Воздух от грязевых брызг был густым, как желе, после нескольких вдохов у человека начиналось головокружение – если это и была резиденция Тойфеля, графа Лещинского, я не понимал, как он может здесь жить. Запах стоял ужасный, я почти физически ощущал давление на пазухи, что-то лезло вверх по ноздрям, эфирные щупальца Мрака. Я сидел так, злясь на себя, из-под опущенных век бессильно разглядывая дрожащие руки, левую ногу в треморе от быстрых спазмов переутомленной бедренной мышцы, – и тут услышал барабаны. Не исключено, что звук шел по воздуху уже некоторое время, но я просто не обращал на него внимания. Однако гул крепчал. В нем отсутствовал какой-либо ритм, хотя разум силой искал мотив. Возможно, он был слишком сложным. Грохот нарастал, да, несомненно, нарастал; и дело было не в ускорении стука, а в увеличении его интенсивности – вскоре он стал совершенно оглушительным. Я поднялся, выглянул наружу. И увидел Ритуал.
Он стоял на грязевом валу, по щиколотку в темных водоворотах жижи, медленно стекавшей с горы толстыми комьями, вокруг него кружило облако насекомых (быстрее и медленнее, то отклоняясь, то наступая), зверелианы ползли к нему по склону, а они подходили по очереди, неторопливо, в заранее установленном порядке, и пили. Он стоял невозмутимо. Только когда они убирали морды от его запястья, в этот короткий миг между быстрым отрывом от источника и сжатием следующих пальцев на сочленении протянутой руки, – у меня сквозь ноктостекло мелькала полоска густого кармина, кровь на грязной коже предплечья донора. Подходил следующий, я поднимал взгляд на лицо жреца и видел щерящиеся в пространство над склонившимся причащаемым оскаленные зубы Тойфеля, графа Лещинского. Я не знаю, кто бил в барабаны, я не видел барабанщиков. Эти жаждущие крови и кровью уже насытившиеся прятались где-то в отдаленной, густой тьме адского болота. Они появлялись из тени и исчезали в тени. Дендрофунгусы подступали наклонной стеной ревущих джунглей почти к самому холму, где стояла каменная хижина Тойфеля, купол фотофилов нависал всего в трех-четырех метрах над строением. Откуда-то слева доносились сквозь непрекращающийся стук барабанов отзвуки далекого грома – это, вероятно, взрывались подболотные метановые пузыри. Потому земля слегка дрожала. Лещинский же все еще стоял на склоне и кормил их. Я отступил в относительную прохладу внутренней части каменной хижины. Сел на стул. Мышца левой ноги по-прежнему дрожала. Я положил локти на колени. Барабаны, барабаны. Вонь штурмовала мозг. Я понял, что механически раскачиваюсь на стуле, взад и вперед. Он опасно трещал. Вошел Лещинский.
– Я не поляк, – сказал я. – Я немец.
– Знаю, – ответил он.
Правый локоть его был перевязан какой-то тряпкой. Он оглядел комнату в растерянности, со вздохом обернулся, поплелся в угол и завалился на сенник. Упал на спину, здоровым предплечьем прикрыл себе глаза – хотя мне было трудно поверить, что он и так что-то видит. У него не было очков ночного видения. Честно говоря, на нем были только потертые брюки от территориальной униформы У-менша. Он выглядел изможденным – тем не менее, жил, а значит, чем-то питался все эти годы. Я взглянул на поднос. Это выглядело отвратительно, еда скорее напоминала старый помет, глину, соскобленную с закосневших в ней трупов, вместе с кусками подгнившего мяса. Если это мясо; трудно сказать. Я бы не взял такое в рот ни за какие сокровища.
– Кто они?
– Кем они будут, – поправил он, переходя на польский; он пробормотал это в воздух, не поворачивая головы.
– Кем?
– Людьми.
– Когда? Эволюция…
– Через десять-двенадцать лет.
Я только сейчас осознал, что барабаны смолкли. Слышал ли я их, когда Тойфель еще стоял на каменных плитах пола, выступающих за пределы крыши? Слышал ли я, когда он поднимался на холм? Голова раскалывалась, память – в памяти не столько зияли пробелы, сколько отсутствовал ориентир, вместо минувшего дня я неожиданная попал в весну своего детства, кто-то стер ссылки, развалилась иерархия, рухнул Дворец Мнемона, оставалось рыться в обломках: в одной руке грудь кариатиды, в другой – шероховатый кирпич из фундамента.
– Зачем им кровь?
– Три года назад они прыгали по деревьям. Я даю им плоть и кровь, потому что они обладают силой трансформации.
– Ты убьешь меня?
– Не знаю. Да, думаю, да.
– Где мой рюкзак?
– И тогда они создадут цивилизацию, религией которой будет месть их Бога.
– Кто?
– Хорусы.
– Кто?
– Они. Племя. Дети мои. Мстители.
– Где мой рюкзак?
– Таковы законы нестабильных звезд.
– Голова болит.
– Усни.
– Майн Готт.
– Да заткнись же ты, наконец.
Я подумал, что встану, подойду и придушу его. Взглянул пристальнее. Он смотрел на меня. На его лице читалась большая усталость. Он смотрел – и видел. У него не было очков ночного видения, у него было нечто другое, какая-то полупрозрачная серая пленка вросла в глазные яблоки. Растение? животное? Несомненно, живой организм. Я долго не мог выдержать такого взгляда. Сполз со стула, свернулся калачиком, уснул.
Стоял ли он надо мной, погруженный в метановые клубы бессознательного, с ножом в руке и невыполненным намерением в серых глазах? Мне приснилось… И я запомнил. Он также забрал у меня часы, поэтому я не знаю, как долго спал. По-прежнему в полусознательном состоянии, потащился наружу, чтобы опорожнить мочевой пузырь. Голова пульсировала болью в ритме горячей крови. Я вернулся и снова заснул. Во второй раз проснулся уже больным – дыхание, тяжелое и хриплое, царапало горло, я с трудом выплюнул из пищевода твердый гной. Прижался лбом к полу.
Больше холода, больше камня, я горю. Он протянул мне в металлической чашке воду. Я выпил взахлеб. Он ушел. Я пытался сесть, но безуспешно, вестибулярный аппарат сошел с ума, меня рвало, я падал плашмя: мокрая от пота рубашка на мокром от теплой сырости Ада полу. Мое собственное дыхание обжигало кожу предплечья. Язык сам приклеился к поверхности выполированного ногами Тойфеля валуна. Меня начал бить озноб, я не мог сдержать дрожи: волны лихорадки и арктического холода сменяли друг друга, пока я не погрузился в беспокойный полусон, неглубокое бессознательное, синусоидально приближающее и отдаляющее меня от реального мира. По ту сторону были сонные видения. Что я помню: Дьявол и его люди-хорусы на склоне холма, вознесенные копья, хорус надо мной, Дьявол надо мной, пронзительный крик, и огонь, горящий в высоком костре, вокруг дикие фигуры, Дьявол стоит и говорит, Дьявол стоит и молчит, Дьявол благословляет, они приносят новорожденных чудовищ, некоторым ломают шею, затем он вскрывает себе вены, а матери пьют. Я шепчу невнятные молитвы, слова которых забываю через минуту. Он садится рядом со мной и поит, кормит; меня рвет зловонной кашей, я давлюсь, наполовину задыхаясь. Он гладит меня по волосам. Я пытаюсь укусить его руку, но я медленнее своего сна, он успевает превратиться в призрака и раствориться в воздухе, прежде чем я обнажу зубы. Крррр. Из меня постепенно вытекала воля, я терял всякое желание, силы даже для отчаяния, я выдавливал из себя последние капли инакомыслия. Оставалось созерцание немощи. Время двигалось скачками. Я один и я с Дьяволом; идет дождь и не идет; барабаны бьют и не бьют; джунгли ревут, джунгли молчат. Что вытянуло меня из-под черного бархата – неестественная тишина Ада. Я проснулся в этой тишине, такой слабый, такой ужасно слабый; на расстоянии вытянутой руки передо мной стояла на полу чашка с водой, поэтому я протянул руку и выпил воду, и это был вопрос жизни. Я чувствовал, как проглоченная жидкость утекает в меня теплой струйкой. Желудок сжался в тугой узел.
Я начинаю двигать телом. Это начало, начало – насколько хватит сил и инерции на продолжение, настолько я передвинусь к крыльцу, но этот импульс вот-вот угаснет, замрет, и мне снова придется начинать. Так обычно движешься к осуществлению: через полужелание, неуверенность, не до конца сдержанные рефлексы, органические подергивания. На локтях и коленях, почти на животе – в пыли. Тишина и тьма. Я выглядываю из-за груды камней. Он присел на корточки над моим рюкзаком, разглядывая вынутые из него и разложенные на заросшем полу крыльца предметы. Дотрагивается до них по очереди, словно пытаясь этими прикосновениями воспроизвести правду увиденного – расшифровать. Но заметив меня, встает, подходит и пинает ногой в висок. Разряд тока пронзает мое тело, унося в следующее видение, окутанное ядовитым шепотом Тойфеля: – Аминь, шваб.
Другой шепот разорвал занавес: – Ещ. – Они засунули мне в рот еду и грязные пальцы. Я подавился. – Ещ, ещ, хорошо ещ. – Хорусы, хорусы, майн Готт, и эти их глаза, и эти их лица, и движения, и речь, кем они были. Сидя на корточках надо мной втроем, они подавали друг другу посуду с водой и едой, деревянные плошки ходили по кругу, все быстрее и быстрее, пока наконец кто-то не поднес их к моему рту, и тогда начиналась литания: – Ещ, ещ, ещ, ещ. Пий, пий, пий, пий, пий. – Пальцы верхних рук, тонкие пальцы нижних рук – на моем языке они были странно солеными. Я также чувствовал запах их мокрой шерсти. Эти трое – самка и два самца – не имели рудиментарных крыльев или хвостов. Я приподнялся на локтях и увидел больше: я находился не на Тойфелевом холме, а в межкорневой колыбели гигантского дендрофунгуса. Темнота надо мной, сплетение его симбиотических конечностей, нависала в нескольких десятках метров. Метановый молот бил вверх по пазухам с гораздо меньшей силой. Они выкрали меня у Дьявола, забрали куда-то – куда? зачем? У них есть причины, теперь они меня кормят, у них определенно есть причины для этого, они определенно что-то планируют, они, хорусы, там, в их головах, в этой темноте за их зрачками, это спокойствие движений – это мысли, это интеллект. – Ещ, ещ. – Не хочу, но организм велит, потому жую и проглатываю гадость. – Да, это его, эт хорошо, – бормочет самка и делает сразу что-то невообразимо чудовищное: гладит меня по голове, как гладил Лещинский. Бессильная ярость потрясает меня; я бы убил, если бы мог. Но не могу, и должен есть, должен пить.
Съел и выпил. Это была не земная пища, определенно она не выглядела таковой и не такой была на вкус; и все же желудок сумел ее как-то разложить, энергия поступала в систему. Я не отравился и не срыгнул непереваренную кашицу. Это его, эт хорошо  – его, Дьявола: каким-то чудом он вырастил здесь съедобные сорта растений. Ведь это же было не мясо? Нет, это не могло быть мясо.
Я не помню, кто это был: то ли еще Тойфель, то ли уже они во время переезда, когда я оставался без сознания, – но с меня сорвали одежду. И теперь я был голым, у меня остались только ноктостекла на глазах и костный имплантат в предплечье. За мной постоянно следил хотя бы один хорус; когда я засыпал, когда просыпался, когда поднимался – сначала на четвереньки, потом на прямые ноги, – чтобы перекатиться на несколько метров для мочеиспускания или испражнения, когда я пил и ел, уже сам засовывая себе в рот эту гадость. – Яда, – сказал хорус, указывая на серую слизь. – Каса, картоса, клеп. – Я ел все это, и вкус постепенно притупился. Кроме этих не до конца выговоренных ворчаний не было слов; и не было надежды; и не было страха, потому что не было будущего. Я кружил, замкнутый в пространственной петле, в десятке шагов от ствола грибодерева, словно на привязи, пес на цепи, приманка на леске. За пределы этого круга не выбегал даже мыслью, меня ничто не тянуло, не было вакуума для заполнения, не было напора желаний, я ничего не хотел, в лучшем случае того, чего требовало мое тело, но эти желания полностью удовлетворялись. И поскольку я не жил, мне не нужно было ощущать себя счастливым. Я мог сидеть и смотреть в темноту, пока не погружался в теплые мечты, которые, по сути, всегда были просто ретушированными воспоминаниями из прошлого; и тогда я продолжал сидеть и мечтать, хорус сидел рядом со мной, мы невидящим взглядом пялились в вечную ночь, Ад шелестел вокруг водными паутинами, нас облепили красным роем насекомоиды, по нам пробегали тысяченогие стада букашек, мимо равнодушно проходили крупные животные. Часы, дни, пустые слова Блока. Хорус был в каждом сне другим, но всегда одним и тем же: самка, самец, говорящее животное, сказка. Наконец – рано или поздно – я, скорее всего, принял решение, потому что полностью осознанно протянул к нему руку, сжал ладонь, и это преднамеренное прикосновение сформировало его тело: теперь он был реальным. Мокрая шерсть под меховой опушкой, грубая кожа, узловатые мышцы. Эту реальность унаследовали все его преемники; произошла перемена, я услышал тиканье часов, что-то перевернулось. – Кто я? – спросил я. – Сойнце, – ответил он. – Чего вы хотите? – Сваподы. – Они хотят свободы, так они говорят, что значит для них свобода, кто подсказал им это слово, кто заразил, Тойфель, не Тойфель, ведь не мог он против себя самого, но, возможно, он не думал, что они понимают слово «свобода», что значит Солнце, что это вообще такое, кто подсказал им слово, которое они понимают.
И я смотрел ему в глаза, потому что это были глаза, человеческие, а не звериные, я смотрел в его немигающие очи, и теперь уже видел в них этот немыслимый голод, вампирскую жажду, тоску по неутоленному; я смотрел, он видел, что я смотрю, и таким образом мы обменивались взглядами, длинными, спокойными взглядами, и я понял, что между нами заключено соглашение, практически союз – но я не знал, что это мог быть за союз. Он знал. Он не был надсмотрщиком – он был опекуном. Все они были заботливыми опекунами. Им не поручили сдерживать меня ни от чего, я мог разорвать невидимую цепь, выйти за пределы круга. Но зачем. Не хватало мотивов даже для мысли о побеге. Зачем бежать? Что я получу? Это хорошо: ничего не получить, ничего не потерять, спокойствие. Хорусы это понимали. Этот Ад вокруг нас находился в движении, а мы оставались в абсолютной неподвижности. Часы тикали, но я их почти не слышал. Я глотал пищу, которая больше не имела вкуса; я пил воду для наполнения желудка; для его опорожнения я испражнялся. Здесь сидит животное. Сверху ничего – только молчание. Это было время молчания, отсутствия необходимости в словах и мыслях. Я обладал тогда такой степенью прозрачности, какая мне никогда прежде не была дана, раздражители внешнего мира проходили сквозь меня, не оставляя ни малейшей ряби, ни малейшей помехи, мы достигли состояния стопроцентной когерентности: я и Мрак.
Потом они пришли, и их была дюжина, шесть мужчин и шесть женщин, и они пометили меня. У них была глина, у них были ножи, у них были соки. Я стоял неподвижно, а они рисовали. Вдоль линий, которые никогда не были прямыми, они проводили каменными клинками, пока моя кожа не лопалась и на ней не выступала светлая кровь. Местами они прокалывали ее насквозь и протягивали талисманы, турпистские амулеты: кости хоруса и человеческие, не различить. Волосы, натертые жирными соками, сплели и завязали в форму, о которой я мог только догадываться. К спине, под лопатками, мне прикрепили легкие, но твердые конструкции, скорее всего из дерева, я даже не успел их увидеть, прежде чем их подвесили на складках кожи. Я чувствовал, как ручейки крови медленно стекают от них по позвоночнику, к копчику и щели между ягодицами, где на четырех колючих шипах воткнули в тело мертвый, вялый хвост из коротко обрезанной змеелианы. На высоте четвертых ребер они прикрепили к моей коже третью бутафорскую пару конечностей, сделанную из сушеной травы. Я взглянул вниз: грудь покрывал рисунок, состоящий из нескольких слоев разноцветных волнистых линий, идущих к спине и вниз, к бедрам. Колени были покрыты бурой краской, на пальцы ног нанизаны кольца, лодыжки мне обвязали каким-то белым лыком, которое мгновенно стянулось в твердый панцирь, член удлинили, укрепив черной костью, в пупок вдавили прочный камень. Я не чувствовал боли, в кровоточащие надрезы втирали другие соки. Струну чувств растянули на километр, столько отделяло меня от собственного тела, соки перевернули подзорную трубу нервной системы – так далеко, такой маленький, такой ничтожный: они могли бы уложить меня в могилу, и я не знаю, пожал ли бы при этом хотя бы плечами. От пожатия плеч лопаточные конструкции слегка трепетали. Когда они сунули мне в ладонь копье, я поднял его вверх и загремели амулеты. Они отступили. Я посмотрел им в глаза. Они улыбнулись.
Меня повел мужчина с отрубленной третьей рукой. Свернув на лесные тропы, он что-то бубнил себе под нос, наконец я узнал мелодию нецензурной песни, популярной в Рейхе с десяток лет назад. Это настолько поразило меня запредельным сюром, что от изумления я оглянулся назад и увидел длинную неровную вереницу хорусов, пропадающих где-то за седьмой завесой тьмы, и каждый из шествующих в такт песне открывал и закрывал рот, складывал беззвучно губы под французские слова шлягера. В этот момент, за полшага до того как моя нога погрузилась в горячую грязь, до меня дошел истинный смысл происходящих событий. Я понял: это церемония, ритуал, и я – идол, золотой идол, у меня нет имени, я не человек, я выполняю функцию. Точно так же предназначено мне это место в шеренге. Причины, если таковые имеются, – мифологического свойства; выбор, если он осознан, точно так же выходит за рамки всякой рациональности; спасения нет. Слова ничего не значат: этой песни, тех ответов – свапода, Ла-Ла-Лала. Как хорошо, что я уже по другую сторону смерти.
Я узнал эту местность, узнал метановый воздух. Трясина хватала я за ноги. Хорусы отгоняли болотных хищников, поражая темную взвесь палками и копьями.
Затем мы вышли под холм. Их было около сотни. Тойфель, граф Лещинский, стоял на коленях у крыльца и кричал в кроны дендрофунгусов. Обе руки у него были до локтей черны от крови. Кривые, больные зубы он щерил на стоящих ниже в тишине и неподвижности хорусов.
Круг замкнулся, и меня толкнули вперед. Он посмотрел и засмеялся. Я потряс копьем. Хорусы вздохнули, и в Аду вдруг наступила тишина.
– Нельзя, – сказал он и с каким-то трудом поднялся на ноги. – Ты не можешь. У тебя нет сил. Ты не знаешь. Уходи! Вон! Убирайся отсюда!
Я снова тряхнул копьем. Хорусы вздохнули.
– Я отдал им себя, – прорычал он и провел по рядам молчаливой аудитории взглядом, в котором поровну смешались ярость и озлобление. – Я дал им будущее и мысли о будущем, звезды и землю, я дал им все. Справедливости нет. Какая у тебя цель, шваб? У тебя нет ни одной. Оглянись. За твоей спиной – там нет ничего, ничего. Нет желания, нет гнева, нет даже жажды признания, раб страха.
В третий раз копье.
– Это из-за экстремальности окружающей среды, – прошептал он, отводя взгляд. – Механизм кражи адаптации. Они едят и усваивают лебеншпирале съеденного – здесь есть такая разновидность фауны, семейство похитителей форм. Есть и механизмы блокировки. Уловка репликаторов. Подсознательный эволюционный ускоритель: потому что все это происходит рекомбинациями в значительной степени случайным образом. Но несмотря на все это, некоторые организмы могут контролировать процесс до определенного уровня. И это тоже можно украсть, это тоже закодировано, это замечательное умение самоэволюции. А я их выращиваю. Они будут людьми; они будут больше, чем люди, но я же не лишу их этой способности. Они уничтожат вас. Они не выродятся. Это вопрос рациона питания. – Он ухмыльнулся редкими зубами. – А они пьют интеллект. Если даже ты… Так что ты собираешься делать, уберменш? Уничтожишь планету? В конце концов, они придут за вами, они прибудут быстрее, чем вы могли ожидать, и нет такой заразы, которую вы могли бы ниспослать на них, которую они не смогли бы ассимилировать. Они всегда и везде будут высшей формой. Я дал им все это, и теперь они приходят сюда с тобой. Во имя чего? – прошипел он, – Почему они выступают против меня?!
– Во имя солнца.
– Что?..
– Потому что они не раса рабов, У-менш.
Я метнул копье, и копье попало. Он упал. Древко дрожало и качалось в стороны, когда он извивался и бросался на камни крыльца. Их поверхность потемнела, залитая медленно свертывающейся глазурью крови. Я стоял и наблюдал за разливом. Лещинский что-то лепетал на незнакомом мне языке. Наконец кровь хлынула у него изо рта, и он замолчал. Хорусы двинулись вперед. Первая женщина, которая не была беременна, наклонилась над Дьяволом и вырезала ему сердце из груди. Она разделила его и раздала жаждущим. Они начали есть. Затем последовали другие, было еще много мяса. Я обошел широкой дугой их, нависших над трупом Дьявола, и зашел в каменную хижину. Рюкзак лежал у постели Тойфеля. Я нашел и вынул миску, вышел на улицу. В десятке метров ниже хорусы о чем-то перешептывались в тесном кругу, остатков тела недочеловека не было видно из-за этой толпы. Я отвернулся от них и запустил приложение. – Я убил его. Заберите меня, я не могу вернуться один. Я все знаю. В любом случае достаточно. Садитесь по этим координатам. Быстро. Как можно скорее. Это не Кротовая нора, это не Кротовая нора. – Я перевернул миску по указанию Блока и выстрелил вверх в темноту пучком сигнала. Сигнал пошел, и я подумал: спасение. Я подумал: выживу. Уронил миску. Кислота залила желудок, горячая кровь ударила в голову, кишечник скрутило в узел, мышцы свело в неконтролируемых спазмах, я не мог сдержать дрожь. Пришлось прислониться к каменной стене. Дыхание участилось, я начал потеть. Однако несмотря на стук крови в ушах, я слышал их топот, ритмичные шлепки по грязи. Я оторвался от стены и повернулся. Первыми подошли женщины. Та, что опустилась на колени, протянула мне нож. Я сжал каменную рукоять в холодеющей ладони. Сжал пальцы, крепко, очень крепко, это было ритуальное объятие, заключение союза с тем, кто проливает кровь. Потом спокойно, ровно, без колебаний провел лезвием по запястью. Она схватила меня за разрез, поцеловала в сустав, прижалась к ране. Я чувствовал ее теплый язык, влагу губ на коже, слюну, густую, может быть, уже и мою собственную кровь, вовлеченную в ритм ее глотков и сопения. Я с усилием задержал дыхание. Поднял взгляд, чтобы не смотреть в глаза ожидающих, тех неоплодотворенных женщин, которые хотят включить в лебеншпирали своих детей мои глаза, мое лицо и мой страх, хотя они не понимают, что такое эти спирали жизни, и не понимают до конца манипуляций Лещинского, благодаря которым они так быстро созревают, так быстро рожают и открывают в своем потомстве следующие поколения метавида в неудержимом уже спринте к цивилизации. Женщина отнимает губы от раны; другая встает на колени и причащается. Церемония продолжается. Мое зрение затуманилось. Я крестил своей кровью их нерожденных детей. Кто-то поддерживает меня, потому что я теряю силы. Присоединяются следующие, женщины и мужчины, те привилегированные, чья сперма обладает величайшей силой передачи человечности: из одного глотка – десять, двадцать сыновей и дочерей. Отсюда выйдут полчища, здесь открывается щель будущего. Не знают, а желают. Не знают, а пьют. Или, может быть, они знают. Дьявольское семя. Я не могу оторвать руку. Хххххвх… Снова барабаны, теперь я их слышу, барабаны отовсюду, Ад грохочет в ритме моего слабеющего пульса. Кто-то поддерживает меня: воины с копьями во вторых руках – слева, и справа, и сзади. Но это не милостивая помощь, их объятия слишком сильны. Здесь едят богов. Воздуха! Метан омрачает мысли. А барабаны: кабабум, бум, ба-ба-бабумммммм! Следующий становится на колени. – Сердце ты, – шепчет он. И сосет. Насекомоиды вокруг моей головы, как спиральная вуаль, ореол проклятия. Я смотрю вверх, в темноту, в распростертый над нами плащ дендрофунгусных симбионтов. И тогда, и сейчас, и вдруг – вспышка, сияние, дыра; я вижу: впервые открывается мрак неба, небо Мрака лопается по швам, и с высоты падает прямо на меня невероятный свет.
Ноябрь 1997 – февраль 1998